Карло Ровелли – Гельголанд. Красивая и странная квантовая физика (страница 24)

Возможно, что так в общем случае и работает мозг. Например, в так называемой модели проективного сознания (Projective Consciousness Model)¹³¹ предполагается, что сознание – это деятельность мозга, который стремится предвидеть входные сигналы, зависящие от изменений в теле и в мире, и таким образом стремится построить некие представления, стараясь постоянно минимизировать ошибки прогноза на основе наблюдаемых расхождений.

Выражаясь словами французского философа XIX века Ипполита Тэна, можно сказать, что «Такимъ образомъ, наше внѣшнее воспріятіе есть внутренняя мечта, гармонирующая съ внѣшними вещами; вмѣсто того, чтобы говорить, что галлюцинація есть ложное внѣшнее воспріятіе, лучше сказать, что внѣшнее воспріятіе есть истинная галлюцинація»¹³².

Наука – это, в сущности, продолжение нашего зрения: мы ищем несоответствия между тем, что мы ожидаем, и тем, что получаем от мира. У нас есть представление о мире, и если оно не работает, мы пытаемся его изменить. Таким образом строится все человеческое знание.

Видение происходит в мозгу каждого из нас за доли секунды. Рост знаний происходит гораздо медленнее, в процессе постоянного диалога с участием всего человечества, на протяжении лет, десятилетий, веков. Первое относится к индивидуальной организации опыта и формирует психический мир, второе – к социальной организации опыта, на которой основан описываемый наукой физический порядок. (Богданов: «Антитеза физического и психического ряда переживаний сводится к различию опыта социально-организованного и опыта, организованного индивидуально»¹³³.) Но это одно и то же: мы обновляем и совершенствуем наши ментальные карты реальности, нашу концептуальную структуру, чтобы учесть наблюдаемые расхождения между имеющимися у нас представлениями и тем, что приходит к нам из реальности, и чтобы через это добиваться все лучшей ее расшифровки¹³⁴.

Это может быть какая-нибудь деталь, когда мы узнаем некие новые факты. Порой сомнения в наших ожиданиях затрагивают саму концептуальную грамматику наших представлений о мире. Мы обновляем наш глубинный образ мира и открываем для себя новые карты осмысления реальности, которые чуть-чуть лучше отображают мир.

Это и есть квантовая механика.

Конечно, в вытекающем из этой теории мировоззрении есть нечто обескураживающее. Приходится отказаться от того, что считалось очень и очень естественным: от представлении о мире, состоящем из вещей. Мы должны признать это устаревшим предрассудком, старым хламом, который больше нам не пригодится.

Конкретность мира как бы растворяется в воздухе, словно в переливающихся фиолетовых оттенках психоделического трипа. И мы в растерянности, совсем как Просперо в эпиграфе к этой главе: «Вот так, как эти легкие виденья, / Так точно пышные дворцы и башни, / Увенчанные тучами, и храмы, / И самый шар земной когда-нибудь / Исчезнут и, как облачко, растают».

Это конец «Бури» – последней пьесы Шекспира – один из самых проникновенных отрывков в мировой литературе. Просперо и Шекспир сначала увлекают зрителя в мир фантазий, уводя его от самого себя, а потом утешают словами: «Мой сын, ты вопросительно глядишь; / Встревожен ты… Но будь вполне спокоен. / Забава наша кончена. Актеры, / Как уж тебе сказал я, были духи / И в воздухе растаяли, как пар». Чтобы потом тихо раствориться в этом бессмертном шепоте: «Мы сами созданы из сновидений, / И эту нашу маленькую жизнь / Сон окружает…»

Вот так и я чувствую себя после всех этих долгих рассуждений о квантовой механике. Основательность физического мира словно растаяла в воздухе, подобно пышным башням и чудесным дворцам Просперо. Реальность превратилась в игру отражений.

Но это не буйное воображение великого Барда, не его воздействие на сердца людей. И не свежая сумасшедшая идея какого-нибудь эксцентричного физика-теоретика. Нет, к этому растворению вещественности нас привели кропотливые, рациональные, эмпирические, строгие фундаментальные физические исследования. Это лучшая научная теория, обретенная человечеством на данный момент и лежащая в основе современной технологии, и достоверность ее не вызывает сомнений.

Я считаю, что настало время посмотреть этой теории в лицо, обсудить ее природу, причем не только в узком кругу физиков-теоретиков и философов, брызнуть выцеженным из нее сладчайшим и слегка пьянящим нектаром на ткань современной культуры[13].

Надеюсь этой книгой тоже внести свой маленький вклад.

Пока что реальность лучше всего описывается через события и сплетаемую из них тканью взаимодействий. «Сущности» – это всего лишь эфемерные узлы этой сети. Их свойства определены лишь в момент взаимодействия и только по отношению к другой «сущности» – любая вещь всего лишь свое отражение в других.

Любое видение частично. Никакое видение реальности не может быть независимым от перспективы. Абсолютной, универсальной перспективы не существует. Но разные точки зрения тем не менее сообщаются, знания находятся в состоянии диалога друг с другом и с реальностью и в процессе диалога изменяются, обогащаются и сближаются, а наше понимание реальности углубляется.

Действующее лицо в этом процессе – не субъект, отличный от феноменальной реальности, не трансцендентная точка зрения, а часть самой реальности, которую отбор научил работать с полезными корреляциями, осмысленной информацией. Наше рассуждение о реальности само является частью реальности.

Из отношений состоит наше «я», наши общества, наша культурная, духовная и политическая жизнь.

Поэтому все, что нам удалось совершить на протяжении столетий, мы сделали в рамках сети перемен. Поэтому политика сотрудничества осмысленнее и эффективнее конкурентной политики…

Оттого, полагаю, и сама идея индивидуального, мятежного и одинокого «я», которая в юности наталкивала меня на дикие вопросы, этого «я», который считал себя полностью независимым и свободным… в конце концов привела меня к пониманию, что я всего лишь рябь на сети сетей…

Вопросы, которые волновали меня в юности, когда много лет назад я пошел на физический факультет: как устроен мир, как работает наше сознание, каким образом оно познает мир? – остались открытыми. Но мы учимся. Физика не разочаровала меня. Она меня околдовала, поразила, смутила, ошеломила; бессонными ночами, вглядываясь в темноту, я спрашивал себя: «Неужели это возможно? Как в это поверить?» То, что Часлав шепотом спросил меня на пляже на острове Ламме, – вопрос, с которого я начал эту книгу.

Мне представлялось, что в физике наиболее тесно переплетаются структуры реальности и структуры мышления и именно там они проходят испытание горнилом непрерывной эволюции. Предпринятое путешествие оказалось более удивительным и более полным приключений, чем я ожидал. У меня на глазах, как в огромном волшебном калейдоскопе, происходило переосмысление пространства, времени, материи, мысли и всей реальности. Квантовая механика – в большей степени, чем необъятность Вселенной и открытие ее великой истории, больше, чем необыкновенные предсказания Эйнштейна, – стала для меня средоточием этого радикального пересмотра наших ментальных карт.

Классическая картина мира, говоря словами Тэна, это неподтвержденная галлюцинация.

Фрагментарный, бессубстанциональный мир квантовой механики – это галлюцинация, которая на данный момент находится в наибольшей гармонии с миром…

От предлагаемой квантовой механикой картины мира кружится голова, возникает ощущение свободы, радости, легкости. «Мой сын, ты вопросительно глядишь; / Встревожен ты… Но будь вполне спокоен». В конце концов, юношеское любопытство, тянувшее меня к физике, как ребенка к волшебной флейте, было вознаграждено: я нашел больше заколдованных замков, чем даже мог надеяться. Мир квантовой механики, который открыло нам путешествие юноши на Священный остров в Северном море и о котором я попытался рассказать на этих страницах, представляется мне невероятно прекрасным.

Гете называл суровый, продуваемый ветрами Гельголанд тем местом на Земле, что «служит примером бесконечного очарования природы». И что на Священном острове можно ощутить Weltgeist[14]¹³⁵. Кто знает, может быть, именно этот дух разговаривал с Гейзенбергом, чтобы помочь ему немного стряхнуть туман с наших глаз…

Всякий раз, когда что-то устоявшееся ставится под сомнение, открывается нечто другое, позволяющее нам видеть дальше. Наблюдение за таянием вещества, за тем, что казалось твердым, как камень, помогает, как мне кажется, легче относиться к быстротечности жизни.

Взаимосвязь вещей, их отражение друг в друге озаряют нас ясным светом, который не могла передать холодная механика XVIII века.

Даже если это ошеломляет и оставляет чувство таинственности.

Спасибо Блу. Огромное спасибо Эмануэле, Ли, Чаславу, Дженанн, Теду, Дэвиду, Роберто, Симону, Эухенио, Орельену, Массимо и Энрико. Я благодарен Андреа за ценные замечания к рукописи, Маддалене за то, что сделала эти строки удобочитаемыми, Сами с ностальгией за поддержку и дружбу, Гвидо за то, что указал мне дорогу в жизни, Биллу за то, что пятнадцать лет назад он первым захотел выслушать меня по этим вопросам, Уэйну за проницательность, Крису за гостеприимство, Антонино за замечательные советы. Моему отцу – за то, что я теперь понимаю, что значит быть рядом, когда тебя уже нет. Симоне и Алехандро за то, что они вместе создали лучший в мире научный коллектив. Моим невероятным студентам, коллегам физикам и философам, с которыми я обсуждал все эти вопросы на протяжении многих лет, моим замечательным читателям. Всем этим людям, которые вместе ткут волшебную паутину отношений, нитью которой является эта книга. И конечно же, спасибо Вернеру и Александру.