Карло Фруттеро – Венецианский роман (страница 2)
Сейчас, конечно, я не могу угадать, какое впечатление он произвел бы на меня, если бы я рассматривала его с точки зрения его профессии, которая подходит скорее бедным студентам, ищущим заработок на время летних каникул (сын Розы или дочь моей кузины Макки в течение нескольких лет подрабатывали экскурсоводами), но чтобы немолодой уже человек занимался этим в ноябре, да еще с туристами такого уровня… Это не могло вызвать ничего, кроме жалости. И, вероятно, синьор Сильвера исчез бы из моей памяти навсегда – с промелькнувшей мыслью типа «Смотри-ка, за какую работу вынужден браться этот бедняга с седыми висками»; или, может быть, если учесть его фамилию, «Подумать только, до какой крайности дошел этот бедный еврей-сефард: чтобы как-то выжить, он должен заниматься таким делом». Неудачник, чуть ли не умирающий от голода, одним словом,
А между тем из-за моей невнимательности, случайной или вызванной легкой сонливостью, я вдруг задумалась о собственной профессии, в которой, как выясняется, немало общего с его работой. Мое дело тоже требует постоянных переездов, оно тоже в каком-то смысле бродяжническое. Мне приходится точно так же заискивать перед клиентами, глотать обиды и унижения, быть готовой потакать прихотям, льстить, успокаивать, подлаживаться к людям, иногда совершенно ужасным. Профессия, где ты встречаешься с красотой, ищешь ее, оцениваешь ее, комментируешь ее – и все это с полным равнодушием; ведь на самом деле ты как бы и не видишь красоту. Может быть, я преувеличиваю, но единственная разница между туристическим гидом и мной, кажется, вот какая: гид получает фиксированную, но до смешного маленькую зарплату (плюс мелкие чаевые), а мне платят хрустящими чеками, выписанными на престижные банки.
Итак, наши пути разошлись: он отправился со своими овечками на автобусе, а я – на водном такси в отель на
Да, он знает свое ремесло: он умеет сказать подобную фразу, давая понять, что это перевод на язык роскошного отеля грубоватого выражения «Вот это кадр!» или чего-нибудь еще более вульгарного, идущего прямо из его ослабевшего низа (а может, и не так уж ослабевшего?).
На ходу я бросаю взгляды в развешанные повсюду огромные зеркала в золотых рамах и констатирую, что здесь даже зеркала знают свое дело. Вижу (и сразу мысленно заношу в каталог, отмечая, конечно, «прекрасную раму в современном стиле») «Портрет молодой женщины», предположительно написанный «тосканским или умбрийским художником начала XVI века, в котором очевидно влияние Боттичелли и Липпи, с одной стороны, и Перуджино – с другой». Рафаэллино дель Гарбо? Несмотря на современный дорожный костюм, характерный для франко-японской школы (в духе Иссэя Мияке), молодая женщина в зеркале очень похожа на изображения Мадонн кисти дель Гарбо, а также на прекрасную блондинку с картины «Дама в профиль» из парижской коллекции баронессы Ротшильд. (Эту картину Беренсон[10], а вслед за ним и мой друг Дзери приписывают именно Рафаэллино.) Портрет тем более лестный, что Рафаэллино (или другой автор портрета) вежливо опустил примечание AETATIS SUAE XXXIV, то есть «в возрасте 34 лет», а значит, это число можно свести к тридцати годам или даже меньше.
В коридоре мы встречаем группу японцев, молча идущих по толстому ковру парами, как девицы-пансионерки. Только тут одни мужчины, и все в темных костюмах.
– По крайней мере, они тихие, – замечает Томмазо снисходительно.
– У вас их много даже не в сезон?
– Все больше и больше, во все времена года. Говорят, что это туристы, но, по-моему, они приезжают сюда, чтобы копировать Венецию. Увидите, вскоре они примутся строить свою Венецию, в точности такую же.
Эту шутку, я уверена, он произносил с успехом много раз.
– Впрочем, Венецию скопировать невозможно, – добавляет он с гордостью.
И все-таки я понимаю его опасения: каждый раз, когда я оказываюсь в Венеции, в городе, исхоженном множеством людей, мне начинает казаться, что миллионы восхищенных взглядов постепенно и незаметно разрушают его, как это делают набегающие на берег волны, что каждый взгляд крадет частичку Венеции, высасывает ее…
Даже не разобрав чемодан, я позвонила Кьяре, чтобы узнать, состоится ли назначенный на сегодня визит. Я должна была осмотреть собрание старых картин, ценность которых была пока неизвестна, и постараться устроить все так, чтобы, в случае если они того стоят, они достались «Фоуксу» – тому аукционному дому, на который я работаю. Кьяра же представляет этот дом в Венеции; два дня тому назад она договорилась о визите. Но в Венеции нельзя быть уверенным ни в чем. В этом городе, где никто никогда не спешит, все дела могут быть перенесены на следующий понедельник.
– Алло, Кьяра? Ну вот, я все-таки приехала, хотя чуть было не застряла на континенте. Так как? Все в порядке с нашим визитом в три?
В ответ я услышала не без досады (а досада обычна в нашей работе), что насчет трех часов все в порядке, а вот с картинами все далеко не в порядке: кто-то видел эту хваленую «коллекцию Званич» и говорит, что это просто куча мазни.
– Действительно, картины семнадцатого или восемнадцатого века, сказали мне, но – мазня.
– Кто же их видел?
– Вообще-то почти все. Приходили даже из Артнадзора, но уже известно, что они не будут препятствовать вывозу; кажется, что это просто «картины как предмет обстановки», как они говорят. Единственный, кто ими интересуется, – это Пальмарин.
– Зря, значит, я летела.
– Я пыталась тебя предупредить, звонила в Париж, но ты уже уехала… Слушай, раз ты уже здесь, не хочешь ли все же взглянуть на эти картины?
– Ладно, давай взглянем.
– И кажется, есть еще одно дело – какая-то вилла в Падуе; мне сказал про нее все тот же Пальмарин. Мы с ним поедем туда к пяти часам.
– Ну ладно, пусть будет и Пальмарин.
Потом я разобрала чемодан, приняла душ и позвонила моему доброму венецианскому другу Раймондо, чтобы напроситься в гости.
– Богиня! – восклицает он. – Ты что, мне снишься? Приезжай немедленно!
– Не могу, у меня деловое свидание.
– Тогда на ужин.
– Я на это и рассчитывала.
– Безумно рад!
Его постоянные преувеличения, произнесенные хрипловатым голосом и ровным, нейтральным, но притом каким-то как бы торопливым тоном, всегда вызывают у меня улыбку. Раймондо вообще-то довольно злостный сплетник: он любит перемывать косточки знакомым. Меня, однако, он опасается, потому что я знаю его секреты и могу отплатить ему тем же. Так, однажды я случайно увидела, как он тащил тяжеленный чемодан какой-то старой немки, которая не могла занести его на мостик, где-то рядом с церковью Санта-Мария-деи-Фрари. Пытаясь отшутиться, он сказал, вздыхая:
– А что ты хочешь? В восемь лет меня изнасиловал вожатый моей скаутской группы.
– Нет, милый мой, теперь ты у меня в руках, – улыбнулась я, – теперь-то я знаю, что у тебя есть сердце.
Его небольшое палаццо в квартале Руга Джуффа, где всегда полно гостей разного рода и цвета, быть может, лучше всего представляет Венецию прошлых времен.
Я спустилась в ресторан, заказала без долгого раздумья камбалу по-французски и рассеянно оглянулась вокруг. И снова убедилась, что теперь в Венеции невозможно увидеть человека с живыми глазами и любопытным лицом. Окружающие (включая меня), потягивающие за столиками «Манхэттены» и «Беллини», выглядят как усталые командировочные, приехавшие сюда за счет университетов, международных ассоциаций, промышленных предприятий или знаменитых музеев. Даже у молодоженов, проводящих здесь медовый месяц, ожидаешь увидеть бейджик, приколотый к лацкану, или чек для отчета о расходах, лежащий на столе рядом с сумочкой от Гуччи.
А снаружи по знаменитому каналу двигаются взад-вперед фигурки туристов, вклеенные в водные трамвайчики-вапоретто, как в начальный учебник этнографии. Вот кучка блондинов – немцев или скандинавов, рядом – гроздь желтых лиц, а дальше – смуглые испанцы или греки; каждая группа жмется к своему мистеру Сильвере. Даже если тогда я, честно говоря, совсем не думала о мистере Сильвере (что сегодня мне кажется совершенно невероятным и непростительным), то сегодня я хотела бы знать о нем все, каждую деталь и каждое мгновение его жизни.
Можно, однако, использовать воображение. Можно попытаться реконструировать, хотя бы в главном, то, как оно было.
3
Мистер Сильвера наконец-то убедился в том, что все его подопечные взошли на водный трамвайчик («