Карла Валентайн – Патологоанатом. Истории из морга (страница 36)

– Вот досада! – отвечаю я.

– Одна башка совсем поломалась, – говорит он.

– Мне кажется, что они и все-то не очень, – отвечаю я.

– Не, не, только одна, – говорит он. – Черепок расколот, и за нее теперь ничего не получишь.

– О, убийство! Теперь понимаю, – отвечаю я.

– Бошек стало совсем мало, – говорит он, сокрушенно качая своей «башкой».

– А-а, – отвечаю я.

– Недавно сделали моко одному рабу, – говорит он, – но подлец сбежал вместе с моко.

– Что? – переспрашиваю я.

– Сбежал до того, как его успели убить, – говорит он.

– Выходит, он украл собственную голову? – отвечаю я.

– Выходит, так, – говорит он.

– Какое страшное преступление! – говорю я.

Я пошел прочь, и, мне кажется, поступил правильно. Мне думалось: «Какое свободное отношение к головам в этой стране».

Этот диалог проникнут мрачным комизмом, но торговля этим, некогда священным, предметом культа, привела к громкому скандалу, который можно сравнить со скандалом «Олдер-Хэй», когда стало известно, что вся эта торговля стоила жизни многим, ни в чем не повинным людям. Эту отвратительную торговлю объявили вне закона в 1831 году. Теперь английские музеи делают все, что могут, чтобы отправить на родину останки такого рода.

В пьесе Оскара Уайльда «Саломея», основанной на короткой истории, изложенной в евангелии от Марка, надменная и страстная принцесса Саломея требует от Ирода голову пророка Иоанна Крестителя (Иоханана) на серебряном блюде. Она желает, чтобы его обезглавили за то, что он не захотел ее поцеловать. Он святой человек, считает ее вожделение грязным и нечистым, и не хочет оскверниться прикосновением к ней. Обезглавливание Иоанна – месть Саломеи. Держа перед собой его отрубленную голову, она говорит: «Ах, так ты не захотел, чтобы я поцеловала тебя в губы, Иоханан. Хорошо же! Я поцелую тебя сейчас!» Дальше следует множество язвительных строчек о сексуальных фантазиях.

Однако я понимаю, что вся эта история – чистой воды вымысел, потому что Саломея, как и подобает принцессам того времени, не качала в фитнес-клубе свои бицепсы и трицепсы, а, значит, у нее просто не хватило бы сил держать перед собой голову все время длинного разговора с ней.

Я точно это знаю, потому что мне приходилось держать в руках головы, отделенные от туловища.

Много лет назад, когда я работала в муниципальном морге, я вместе с Джейсоном посещала судебно-медицинские вскрытия в соседнем госпитале. Там судебные вскрытия выполняли, потому что их морг был намного больше нашего и располагал соответствующим оснащением и оборудованием – например, там была галерея, откуда полицейские наблюдали за ходом исследования, чтобы не «запачкаться», а криминалисты ждали извлечения улик. Когда мы однажды пришли туда около двух часов дня, там царила невообразимая суета. Я никогда не видела в морге столько людей: патологоанатом возился с видеозаписью и рассматривал фотографии, сделанные на месте обнаружения трупа, вместе со следователем и еще несколькими полицейскими. Фотографы и ассистенты устанавливали свое оборудование. Все готовились к сложному исследованию. Когда открыли мешок – это было сделано на камеру и в присутствии свидетелей – я была поражена еще больше, потому что у покойного не было головы. Обратите внимание, однако: при дальнейшем осмотре выяснилось, что голова у него все же была, но она была отделена от тела и уложена между ногами трупа, чтобы не каталась внутри мешка. Действие это было вполне логичным, но все равно было странно видеть, как кто-то смотрит на тебя из-под собственных гениталий. Во мне возникло сильное желание взять голову и приставить ее к плечам, но я не имела право ничего трогать – во всяком случае, до начала аутопсии.

В случаях судебно-медицинских вскрытий, после того, как патологоанатом заканчивает наружный осмотр, он же выполняет и всю техническую работу по вскрытию трупа. Все, что обнаруживается на трупе или внутри тела, должно быть отмечено и описано квалифицированным врачом-патологоанатомом, прошедшим специальную подготовку по судебной медицине, потому что по всем этим уликам позже придется свидетельствовать в суде. Техники морга не имеют права брать на себя такую ответственность. Единственное, что мы делаем – это вскрываем череп и извлекаем мозг, но я думала, что в этом случае нам не понадобятся наши навыки. Человек был убит. Кто-то снес ему голову очень острым орудием, и теперь делом полиции было выяснить, кто это сделал. После этого в суд вызовут патологоанатома, который представит свои данные на суд присяжных.

Надо было надеяться, что убийцу отыщут.

Представьте себе мое удивление, когда доктор Колин Джеймсон обратился к нам с Джейсоном:

– Ну, ребята, приступайте – вскрывайте голову.

Я посмотрела на Джейсона расширенными от страха глазами, думая: «Как мы это сделаем?» Джейсон, словно прочитав мои мысли, спокойно сказал:

– Ну, ты возьмешь пилу, а я подержу голову.

Я наклонилась к уху Джейсона и прошептала, что мне будет неловко орудовать большой пилой на глазах у всех этих людей – я все же была практиканткой и привыкла, что головы были накрепко приделаны к туловищам.

– Хорошо, тогда ты подержишь голову, а я буду пилить, – сказал он. – Только держи ее крепче.

Я встала у секционного стола напротив Джейсона, держа на весу тяжелую отрубленную голову, стараясь поудобнее уложить ее на стальной стол. Мне надо было соблюдать осторожность – если мои пальцы окажутся за ушами, то Джейсон может отхватить мои пальчики, когда будет снимать скальп. Так что мне пришлось взять голову так, как будто это был мой возлюбленный – за щеки. Мне пришлось податься вперед и упереться локтями в стол, чтобы усилить хватку. Я смотрела мертвецу прямо в глаза, словно собиралась поцеловать его, как Саломея Иоанна, при этом на меня смотрели двенадцать пар глаз. Мало того, я стояла над головой с задранным задом, и все это смахивало бы на пошлую комедию, если бы не серьезность обстановки.

Джейсон был прав. Пока он снимал кожу с черепа я могла удерживать голову на месте, но как только он начал пилить, я поняла, что у меня просто не хватит сил удержать ее на месте. Голова откатывалась под напором пилы, и Джейсон не мог пилить прямо. Нам пришлось поменяться местами – я пилила, а Джейсон держал голову своими мощными ручищами культуриста. Наконец, крышка черепа была отделена, мозг положен на весы, а я, потная и с красным от натуги лицом, чувствовала, что сдала очередной экзамен. Интересно, какой будет реконструкция…

Странным (хотя, конечно, вся ситуация была достаточно необычной) было и удаление шеи и языка – того, что мы называем глоткой. Есть два способа сделать это. Когда я делала типичный Y-образный разрез, то на приподнятой на валике шее образовывался треугольный лоскут кожи. Вершина этого треугольника находилась между ключицами. Это место вы можете увидеть на себе – оно находится точно в углублении между концами ключиц – это место называют яремной вырезкой. Надо взять эту вершину кожного треугольника пальцами или зубчатым зажимом и потянуть его вверх, к лицу трупа, обнажая белую соединительную ткань, покрывающую грудино-ключично-сосковую (кивательную) мышцу. Этот лоскут снимают так же, как скальп с крыши черепа. Для того чтобы облегчить снятие кожи достаточно легких прикосновений острым скальпелем к перемычкам соединительной ткани. Кожу отделяют до тех пор, пока не станет видна нижняя челюсть и не будут открыты все мышцы шеи. Потом я ввожу большой секционный нож за нижнюю челюсть (за передними зубами) и провожу лезвие вдоль внутреннего периметра нижней челюсти, после чего можно вытянуть из-под нее язык. Потом я делаю надрез на задней поверхности глотки и извлекаю все органы шеи – язык, гортань и трахею – оттягивая их книзу и обнажая расположенные за ними позвонки шейного отдела.

Если же делается прямой разрез, начинающийся на яремной вырезке, то ситуация несколько осложняется. Весь процесс приходится проделывать вслепую. Так как я не могу вскрывать кожу, мне приходится вводить секционный нож под кожу шеи, нащупывать концом ножа кость нижней челюсти и вести лезвие вдоль внутренней поверхности кости, не видя, что я на самом деле отрезаю. Как бы то ни было, самое главное – это не повредить кожу шеи, потому что в этом случае теряется весь смысл прямого разреза. (Хотя в этих ситуациях настоящей палочкой-выручалочкой оказывается суперклей, которым можно отлично заделывать подобные надрезы, которые мы называем пуговичными петлями; даже если они заметны, то выглядят, как безобидные морщинки).

Но что нам было делать с этим несчастным человеком, язык и половина глотки которого находились в голове, а все остальное в теле.

– Возьми из тела, – сказала я Джейсону, так как сверху оно было открыто, что называется, настежь. Я была не прочь, чтобы он извлек половину глотки из отрубленной головы на глазах у всех этих людей.

На вскрытиях мы удаляем шею и язык по многим причинам – это не прихоть. Сначала мы осматриваем полость рта, чтобы найти там остатки пищи или какие-либо инородные предметы, которые могли бы стать причиной удушения. Но осмотра полости рта недостаточно. Патологоанатом может вскрыть удаленную глотку и обнаружить в ней комок еды, закупоривший пищевод или, хуже того, трахею. Например, свидетели могут быть уверены, что человек умер от сердечного приступа и остановки сердца, а потом выясняется, что он просто подавился. Такое часто случается в ресторанах во время застолий, когда человек давится пищей, но его не рвет, потому что рвотный рефлекс подавлен алкоголем, и жертва просто задыхается (теперь вы понимаете, почему для меня еда так тесно связана со смертью – так много пробуждается ассоциаций!). Кроме того, на языке можно обнаружить следы зубов. Умерший мог прикусить себе язык – такое случается во время эпилептических припадков. Хрящи гортани и хрупкая подъязычная кость могут быть сломаны в результате механического удушения руками, если это было убийство. Кроме того, исследование гортани и трахеи позволяет установить, умер человек до того, как попал в огонь, или сгорел заживо. Если частицы сажи обнаруживаются в трахее, значит, человек дышал в дыму и был жив. Можно многое обнаружить в этом маленьком отделе организма, о чем не подозревают многие люди. Они даже не догадываются, что мы его тоже извлекаем.