Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 18)

¹²⁹ Каждая связь с архетипом, переживается ли она или только упоминается, «трогает» за живое, то есть действует; ибо она слышит или исторгает голоса, каковые мы воспринимаем как наши собственные. Тот, кто изъясняется прообразами, будто говорит тысячами голосов, захватывает и овладевает, при этом возвышает то, о чем говорит, делает из сиюминутного и преходящего нечто вечно сущее, возносит личную участь до судеб человечества и тем самым высвобождает в нас все те полезные силы, какие всегда и везде помогали человеку спасаться от бедствий и переживать самую долгую ночь.

¹³⁰ Такова тайна воздействия искусства. Процесс творчества, насколько мы вообще в состоянии его проследить, состоит в неосознанном оживлении архетипа, в его разработке и представлении в виде законченного произведения. Представление в определенной форме первозданного образа есть, в известной мере, перевод на современный язык, за счет чего оно дает каждому возможность доступа к глубочайшим источникам жизни, которые иначе остались бы недоступными. Здесь заключается социальная значимость искусства: оно всегда трудится над воспитанием духа времени, выводит на поверхность те образы, которых в наибольшей степени недостает духу времени. Из неудовлетворенности современностью возникает томление художника, которое разрешается только достигнув прообраза бессознательного, каковой в наибольшей степени способен восполнить недостаточность и односторонность духа времени. Этот образ охватывает недостающее, позволяет извлечь его из сокровенных глубин бессознательного и приблизить к сознанию в доступной современному человеку форме в меру способности последнего к пониманию. Вид художественного произведения позволяет нам делать заключения о характере эпохи, в которой оно возникло. Что означают реализм и натурализм для своих эпох? Что такое романтизм? Эллинизм? В искусстве существуют направления, которые выносят на поверхность то, что в наибольшей степени требуется современной духовной атмосфере. Художников считают воспитателями эпох – об этом можно было бы много говорить и сегодня.

¹³¹ Подобно отдельным людям, народы и времена имеют свои оригинальные духовные направления или представления (установки). Уже само слово установка, в смысле единственной точки зрения, отражает необходимую односторонность, каковая задается определенным направлением. Где есть направление, есть и исключение. Исключение же означает, что многим психическим явлениям, которые могли бы переживаться, не позволено проявляться, так как они не соответствуют общей установке. Заурядный человек может без вреда для себя переносить общую направленность; человек, склонный к блужданию по извилистым тропинкам и обходным путям, который, в отличие от заурядного, не способен идти по широкой столбовой дороге, как и должно быть, раньше других открывает то, что находится в стороне от большой дороги, – и ждет, когда к нему присоединятся другие. Относительная неспособность художника к приспособлению является истинным преимуществом; она позволяет оставаться в стороне от главной дороги, следовать своему томлению и обнаруживать то, чего лишены прочие, пусть они этого и не осознают. В отдельном индивидууме односторонность сознательной установки может быть подправлена бессознательными реакциями на пути саморегуляции, а искусство представляет собой процесс саморегуляции в жизни народов и времен.

¹³² Я вполне отдаю себе отчет в том, что в рамках короткого доклада возможно изложить лишь общий взгляд, и то в сжатом виде. Но я все же смею надеяться, что все, о чем не было сказано, все, что существует пока лишь в моей голове, а именно подробное рассмотрение этих идей применительно к конкретным поэтическим произведениям, когда-нибудь обретет плоть и кровь.

VII. Психология и литература

Первая публикация: «Philosophie der Literaturwissenschaft» (Берлин, 1930 г.). Расширенное и исправленное издание: «Gestaltungen des Unbewussten» (Цюрих, 1950 г.). Машинописный текст вступления был найден среди посмертных бумаг Юнга и ранее не публиковался. По всей видимости, вступление использовалось при чтении лекции, но подробности достоверно неизвестны.

Вступление

Психология, которая когда-то влачила скромное существование в узком и высоколобом академическом закулисье, во исполнение пророчества Ницше[195] за последние несколько десятилетий превратилась в объект общественного интереса, вырвалась далеко за рамки, отведенные ей университетами. В форме психотехники[196] она сегодня укоренилась в промышленности, в форме психотерапии вторглась в обширные области медицины, в форме философии развивает наследие Шопенгауэра и фон Гартмана[197], буквально заново открыла для публики Бахофена и Каруса[198], через нее мифология и психология первобытных людей предстали в новом свете, и грядет революция в сравнительном религиоведении, а изрядное количество теологов желает применять ее даже для исцеления душ. Так будет ли в конце концов доказана правота Ницше с его «scientia ancilla psychologiae»[199]?

В настоящее время, к сожалению, это поступательное развитие психологии все еще сводится к сумбуру хаотических встречных течений, причем каждая из конфликтующих школ пытается преодолеть путаницу обилием громогласных догматических утверждений и фанатичной защитой собственной точки зрения. Столь же однобокими видятся попытки внедрить психологические исследования в различные области познания и жизнедеятельности. Однако односторонность и косность суть детские ошибки всякой мо- лодой науки, которой приходится вести передовую исследовательскую работу с малым набором интеллектуальных инструментов. Несмотря на всю [мою] терпимость и осознание необходимости разного рода доктринальных мнений, я никогда не уставал подчеркивать, что односторонность и догматизм таят в себе величайшие опасности именно в области психологии. Психолог должен постоянно помнить о том, что любая его гипотеза поначалу – всего-навсего выражение субъективного мнения, а потому не может по определению притязать на общую значимость. Вклад отдельного исследователя в объяснение любого проявления психики – это персональная точка зрения, и будет грубейшим насилием над объектом исследования стараться превратить эту персональную точку зрения в некую обязательную для всех истину. Феноменология психики столь красочна, столь разнообразна по форме и содержанию, что поистине невозможно отразить все ее великолепие в каком-то одном зеркале. В описаниях мы никогда не сможем охватить целое и потому должны довольствоваться тем, что проливаем свет лишь на те или иные части общего явления.

Поскольку психика – источник всякой деятельности и всякого творчества, поскольку она вдобавок выражает себя во всех действиях и достижениях человеческого разума, нам не дано постичь природу психики как таковой, и мы опознаем ее только по различным внешним проявлениям. Поэтому психолог обязан знакомиться с широким кругом предметов и тем – вовсе не из самонадеянности и любознательности, а, скорее, из любви к знанию; для этого ему надлежит покинуть свою толстостенную специализированную крепость (ummauerte Spezialistenburg) и отправиться на поиски истины. Он не преуспеет в запирании психики в пределах лаборатории или врачебного кабинета, ему придется посетить все те области, где наблюдаются зримые проявления психического, сколь угодно странные и причудливые.

Вот почему, нисколько не смущаясь тем обстоятельством, что по профессии я врач, я решил выступить с психологическим докладом о поэтическом воображении, пускай его изучение вообще-то составляет задачу литературоведения и эстетики. С другой стороны, такое воображение – тоже психическое явление, а потому оно, полагаю, должно изучаться и психологами. При этом я не намерен вторгаться на территорию историков литературы и специалистов по эстетике, ибо нет ничего более далекого от моих желаний, чем стремление заменить их мнение точкой зрения психологии. Поступая так, к слову, я впал бы тот самый грех односторонности, который только что порицал. Разумеется, я не возьмусь изложить и полную теорию поэтического творчества, так как для меня это совершенно невозможно. Мои наблюдения следует воспринимать не более как субъективные суждения, которые могли бы послужить для разработки психологического подхода к литературному творчеству.

Предисловие

¹³³ Достаточно очевидно, что психология, будучи наукой о психических процессах, может привлекаться к изучению литературы, ибо человеческая психика представляет собой чрево всех искусств и наук. Посему исследование психики должно, с одной стороны, объяснять психологическую структуру художественного произведения, а с другой – выявлять факторы, которые придают человеку способность к художественному творчеству. Таким образом, перед психологом стоят две отдельные задачи, и он должен подходить к ним по-разному.

¹³⁴ В случае с произведением нашему вниманию предстает плод сложной психической деятельности, причем, по-видимому, преднамеренным и сознательно составленный. В случае же автора мы сталкиваемся с самим психическим аппаратом. Для первого объектом анализа и истолкования является конкретное художественное достижение, а для второго – творческий человек как уникальная личность. Хотя эти два объекта тесно связаны и даже взаимозависимы, ни один из них не может объяснить другого. Можно, конечно, судить об авторе по его произведению и наоборот, но эти выводы никогда не будут окончательными. По сути, все сведется к предположениям или удачным догадкам. Да, наше знание об особом отношении Гете к матери заставляет вкладывать дополнительный смысл в восклицание Фауста: «До Матерей! И что мне в слове том?»[200]Но оно не подсказывает нам, как привязанность поэта к матери способствовала сочинению самой пьесы, при всем нашем понимании важности этих отношений для Гете-человека (по многим предательским следам, которые он оставил в своих сочинениях). Ничуть не лучше обстоит дело с обратным влиянием. В «Кольце Нибелунга» нет ничего, что побудило бы нас предполагать в Вагнере склонность к трансвестизму при несомненной тайной связи между героикой нибелунгов и некоторой патологической изнеженностью Вагнера-человека. Индивидуальная психология автора может объяснить многие стороны его творчества, но не само произведение. А если бы она успешно объясняла творчество целиком, деятельность автора оказалась бы всего-навсего симптомом, что нанесло бы урон как произведению, так и его репутации.