Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 11)
72 Людвиг Клагес говорил, что «дух – противник души»[168]. Эти слова могут служить предостережением по поводу фрейдовского способа обращения с одержимой психикой. Всякий раз, когда ему это удавалось, он развенчивал «дух» как обладающую и подавляющую сущность, всякий раз сводил к «психологической формуле». Дух для него был просто «не чем иным, как». В одной беседе я как-то попытался сослаться на библейское увещевание: «Испытывайте духов, от Бога ли они»[169], но мои старания пропали втуне. Судьба вела его иным путем. Вполне возможно стать жертвой одержимости, не понимая, почему ты, собственно, одержим. Надо хоть раз спросить себя: почему именно эта идея овладела мною? Что она означает по отношению ко мне? Смиренное сомнение может уберечь от того, чтобы с головой, как говорится, окунуться в какую-либо идею и сгинуть в ней навсегда.
73 «Психологическая формула» Фрейда – лишь мнимая замена той демонической жизненной сущности, что вызывает невроз. В действительности только дух способен изгонять «духов», это не дано разуму, ибо последний есть в лучшем случае простой помощник, вроде фаустовского Вагнера[170], и едва ли годится на положение экзорциста.
V. Памяти Рихарда Вильгельма
Дамы и господа!
74 Мне нелегко говорить о Рихарде Вильгельме и его работах, потому что наши пути, пускай поначалу очень далекие друг от друга, однажды пересеклись, подобно кометам. Его научные достижения лежат за пределами моего понимания. Я никогда не бывал в Китае, который исходно определил образ его мышления, а затем продолжил его очаровывать, и я не знаком с китайским языком, этим живым воплощением сказочного Востока. Я чужой тому обширному царству знаний и опыта, в котором трудился Вильгельм как мастер своего дела. Будучи он китаеведом, а я – врачом, мы, наверное, никогда бы не соприкоснулись, останься каждый из нас в своей области. Но мы встретились в том поле человечества, которое начинается за академическими пограничными столбами. Там нашлась для нас точка соприкосновения, там проскочила искра, воспламенившая свет, и этому событию суждено было стать одним из самых значительных в моей жизни. Поэтому я все-таки отважусь сказать несколько слов о самом Вильгельме и его работах, с благодарностью и уважением вспоминая этого умнейшего человека, который перебросил мост между Востоком и Западом и передал Западу драгоценное наследие культуры тысячелетней давности – культуры, обреченной, быть может, исчезнуть навсегда[171].
75 Вильгельм обладал навыками, доступными лишь тому, кто готов выйти за рамки своей специальности, и поэтому его тяга к знанию распространилась на все человечество. Так было с самого начала нашего знакомства и так оставалось всегда. Что еще могло столь решительно избавить его от узкого кругозора европейского – если угодно, миссионерского мышления? Едва проникнув в тайны китайского ума, он узрел там спрятанное сокровище и пожертвовал своими европейскими предрассудками ради этой драгоценной жемчужины. Только всеохватывающая человечность и величие души, способной прозревать целое, позволили ему открыться без остатка глубоко чуждому духу и воспринять его влияние, поставить на службу этому духу свои разнообразные дарования и способности. Усердие, с которым он посвящал себя выполнению этой задачи, лишенное всякой христианской снисходительности или европейского самомнения, свидетельствует о поистине великом уме; ибо все посредственные умы, соприкасаясь с чужой культурой, либо погибают в слепой попытке переделать себя, либо предаются оголтелой и высокомерной страсти к критике. Заигрывая с внешним обликом и внешними проявлениями чужой культуры, они не едят ее хлеба и не пьют ее вина[172], а потому никогда не вступают в подлинное соприкосновение разумов; им недоступно то глубочайшее слияние и взаимопроникновение, которое сулит рождение нового.
76 Как правило, специалисту присущ сугубо мужской ум, или интеллект, для которого плодовитость является чуждым и противоестественным процессом; это особенно скверно приспособленный инструмент для возрождения или передачи чужого духа. Но более широкий ум несет на себе печать женского начала; он наделен, так сказать, восприимчивым и плодотворным лоном, способным изменять форму чужого и придавать тому знакомые очертания. Вильгельм обладал редкостным даром материнского ума (
77 Величайшим из его достижений для меня остается перевод и комментарии к «И-цзин»[173]. Прежде чем познакомиться с переводом Вильгельма, я много лет использовал не слишком удачный перевод Легга[174] и потому сумел в полной мере оценить принципиальное различие между двумя текстами. Вильгельму удалось оживить и придать форму этому древнему сочинению, в котором не только многие китаеведы, но и большинство современных китайцев не усматривает ничего, кроме набора нелепых магических заклинаний. По моему мнению, эта книга зримее всех прочих воплощает в себе живой дух китайской культуры, ибо лучшие умы Китая трудились над нею и вносили в нее свой вклад на протяжении тысячелетий. Несмотря на поистине баснословный возраст, она ничуть не устарела и до сих пор служит людям – во всяком случае, тем, кто прилагает усилия к ее пониманию. Принадлежностью к этой группе избранных мы обязаны творческим достижениям Вильгельма. Своим тщательным переводом он сделал этот текст ближе к нам, и в том ему немало содействовал личный опыт – опыт ученика китайского наставника старой школы и опыт человека, посвященного в психологию китайской йоги, того, кто постоянно применял «И-цзин» на практике.
78 Но вместе с этими богатыми дарами Вильгельм завещал нам задачу, о размахе которой мы можем разве что догадываться, ибо полностью ее осознать нам не дано. Всякого, кому, подобно мне, выпало редкое счастье познать благодаря общению с Вильгельмом гадательную силу «И-цзин», не оставит равнодушным то обстоятельство, что этот текст является этакой архимедовой точкой опоры, от которой может при желании оттолкнуться наше западное мировоззрение[175]. Немалая заслуга Вильгельма состоит в том, что он раскрыл перед нами столь всеобъемлющую и яркую картину чужой культуры. Более того, он пересадил на нашу почву живое семя китайского духа, каковой в состоянии коренным образом изменить наш взгляд на мир. Нам больше не суждено быть сторонними наблюдателями, энтузиастами или критиками; мы начинаем осознавать, что приобщаемся к духу Востока в той степени, в какой нам удается воспринять живительную влагу «И-цзин».
79 Принцип, который предполагает применение «И-цзин», как будто полностью противоречит нашему научному и каузальному мышлению. Для нас этот принцип до крайности ненаучен и почти запретен, он находится за пределами нашего научного суждения и непостижим для последнего.
80 Несколько лет назад глава Британского антропологического общества[176]спросил меня, почему столь культурный и развитый народ, как китайцы, не создал полноценную науку. Я ответил, что он, по всей видимости, поддался обману зрения, поскольку у китайцев, разумеется, есть наука, и классическим учебником по ней выступает «И-цзин»; вот только в своей основе эта наука, как и многое другое в Китае, совершенно отлична от нашей.
81 Наука «И-цзин» опирается не на причинность, а на принцип, до сих пор не получивший общепринятого названия в силу нашего неведения о нем; я условно назвал его принципом синхронистичности. Мои исследования в области психологии бессознательных процессов давно заставили меня заняться поисками иных объяснений, ведь принципа причинности явно недостаточно для истолкования ряда замечательных проявлений бессознательного. Я установил наличие психического параллелизма, который просто не допускает каузальных связей, который, следовательно, подталкивает к принятию какого-то другого объяснения. Судя по всему, дело сводится в первую очередь к относительной одновременности событий. Отсюда и определение «синхронистичность». Кажется, что время – далеко не абстракция, что это конкретный континуум, обладающий свойствами или исходными условиями, которые способны проявлять себя одновременно в разных местах посредством акаузального параллелизма; примерами могут служить, скажем, одновременные возникновения схожих мыслей, символов или психических состояний. Или же, как указывал Вильгельм, можно вспомнить совпадение китайской и европейской периодизации стилей, которое никак не может объясняться причинно[177]. Астрология тоже была бы примером синхронистичности, еще более наглядным, найдись у нас в достатке тщательно проверенных данных, подтверждающих ее выводы. По крайней мере, в нашем распоряжении имеется некоторое количество проверенных и статистически подтвержденных фактов, благодаря которым проблема астрологии выглядит достойной научного изучения. Для психолога, впрочем, ее значение и без того вполне очевидно, поскольку астрология представляет собой сумму всех психологических знаний древности.