Карл Юнг – О духовных явлениях в искусстве и науке (страница 13)

⁹² В резкой дисгармонии европейских мнений и среди криков лжепророков поистине радостно расслышать простой и ясный язык Вильгельма, этого посредника между Китаем и Европой. Сразу бросается в глаза, что его язык впитал растительную непосредственность (planzenhaften Naivität) китайского ума, склонного выражать глубокие прозрения простыми словами. Мы отчасти приобщаемся простоте великих истин, непосредственности глубоких смыслов, ловим тонкий аромат золотого цветка[185]. Проникая в нас исподволь, этот дух посеял в почве Европы нежный росток, одарил новым постижением жизни, далеким от привычных европейцам напряжения и высокомерия.

⁹³ Столкнувшись с чуждой культурой Востока, Вильгельм проявил необыкновенную для европейца скромность. Он постарался избавиться от всякого предубеждения, приступил к работе, не предполагая, будто знает лучше, открыл Востоку свои сердце и разум. Он позволил этому духу захватить себя, а в итоге, возвратившись в Европу, принес нам – не только в трудах, но и во всей своей личности – истинный образ Востока. Эта глубокая трансформация, безусловно, не обошлась без немалых жертв, ибо исторические предпосылки нашего развития принципиально отличаются от восточных. Следовало смягчить остроту западного сознания и его озабоченность повседневными делами, чтобы усвоить более универсальную и более уравновешенную природу Востока; западные рационализм и односторонняя дифференциация должны были уступить восточным широте и простоте. Для Вильгельма подобное изменение предусматривало не только смещение интеллектуальной точки зрения; нет, оно предполагало полную перестройку составляющих его личности. Та картина Востока, которую он нам дал, свободная от скрытых мотивов и следов предубеждения, вряд ли была бы предъявлена с таким совершенством, не оттесни он европейца в себе на второй план. Если бы позволил Востоку и Западу столкнуться друг с другом с непоколебимой жестокостью, он не сумел бы выполнить свою задачу и явить нам подлинный Китай. Европеец в нем был обречен, его жертва оказалась необходимой для выполнения миссии, возложенной на Вильгельма судьбой.

⁹⁴ Он справился с этим поручением судьбы во всех смыслах слова. Он не только сделал доступными для нас культурные сокровища Древнего Китая, но и, как я уже сказал, пересадил на нашу почву духовный корень Востока, насчитывающий тысячи лет от роду. Как ни прискорбно, на сем его миссию небеса сочли исполненной. Согласно закону энантиодромии[186], столь хорошо понятному китайцам, завершение одного этапа подразумевает начало противоположного: ян в своей высшей точке развития превращается в инь, а положительное преобразуется в отрицательное. Я сблизился с Вильгельмом лишь в последние годы его жизни и воочию видел, как по окончании дела всей жизни он постепенно поддавался влиянию Европы и европейцев, которые окружали его со всех сторон. В то же время в нем нарастало ощущение близости к великому изменению, к переходу, природу которого он не мог ясно уловить. Он знал только, что стоит на пороге чего-то важного, а физическая болезнь сопровождала этот духовный кризис. Его сны полнились воспоминаниями о Китае, но образы в них всегда представали печальными и мрачными; вот явное доказательство того, что китайское содержание его ума стало негативным.

⁹⁵ Ничто не приносится в жертву навсегда. Все возвращается, рано или поздно, в измененном виде; когда совершена великая жертва, то, чем когда-то пожертвовали, по возвращении должно отыскать здоровое и крепкое тело, способное его принять. Потому-то подобный духовный кризис зачастую ведет к смерти, если затрагивает тело, ослабленное болезнью. Ведь жертвенный нож заносит рука того, кто сам был принесен в жертву, а от бывшего жертвователя требуется смерть.

⁹⁶ Как видите, я не удержался от личных подробностей, поскольку, не поведай я вам, что Вильгельм значил для меня, как я мог бы говорить о нем? Дело жизни Вильгельма имеет для меня огромное значение, потому что оно прояснило и подтвердило многое из моих собственных размышлений, когда я предпринимал усилия по облегчению душевных страданий европейцев. Было чрезвычайно приятно и познавательно услышать через Вильгельма на ясном языке те истины, которые я смутно угадывал в круговерти европейского бессознательного. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что он настолько меня обогатил, что, как кажется, я получил от него больше, чем от любого другого человека. Это еще одна причина, по которой я не считаю самонадеянностью с моей стороны возлагать от имени всех нас благодарность и уважение на алтарь его памяти.

VI. Об отношении аналитической психологии к поэтическому творчеству

Выступление перед Обществом немецкого языка и литературы в Цюрихе, май 1922 г. Первая публикация: «Wissen und Leben», XV (Цюрих, сентябрь 1922 г.). Книжная публикация: сборник «Seelenprobleme der Gegenwart» («Проблемы души нашего времени»).

⁹⁷ Разговор об отношении аналитической психологии к поэтическому творчеству, несмотря на всю сложность задачи, предоставляет удобную возможность изложить мою точку зрения на этот в высшей степени спорный вопрос. Несомненно, эти две области, невзирая на их несоизмеримость, имеют друг к другу очень тесное отношение, требующее обстоятельного разбора. Это отношение зиждется на том факте, что искусство в своем осуществлении представляет собой психическую деятельность, и как таковое должно быть подвергнуто психологическому рассмотрению; ибо под таким углом зрения оно, как и любая проистекающая из психологических мотивов деятельность, является предметом психологии. Этим утверждением задается, однако, и отчетливое ограничение применимости психологического подхода: лишь часть искусства, заключающаяся в процессе создания художественного образа, может стать предметом психологии, – но не та, которая, собственно, составляет сущность искусства. Эта вторая часть, как и вопрос о том, что представляет собой само искусство, должна быть предметом не психологического, а эстетически-художественного рассмотрения.

⁹⁸ Подобное различение мы должны также провести в области религии: здесь психологическое рассмотрение может иметь место только в отношении эмоциональных и символических феноменов, оно не затрагивает и не может затрагивать сущность религии. Будь последнее возможным, то не только религия, но и искусство можно было бы рассматривать как разделы психологии. При этом ни в коем случае нельзя отрицать, что такое понимание фактически имеет место. Однако тот, кто его придерживается, забывает, что такой же подход можно легко приложить и к психологии, уничтожив тем самым специфическую ценность и собственную сущность психологии, ибо при таком понимании психология оказывается функцией мозга в ряду функций других желез организма, еще одним разделом физиологии (что с нею, собственно, и произошло).

⁹⁹ По своей сути искусство не является наукой, а наука по своей сути не является искусством; по указанной причине каждая из этих областей человеческого духа имеет собственный ареал существования, объяснить который можно только исходя из него самого. Таким образом, когда мы говорим об отношении психологии к искусству, то имеем в виду ту часть искусства, которая вообще подлежит психологическому рассмотрению, без вторжения в область собственно искусства. То, что психология может обнаружить в искусстве, ограничивается психическими процессами творческой деятельности и никогда не должно касаться сокровенной сущности искусства. Это столь же недопустимо, как воображать рассудок сутью чувства или вообще мыслить его в таком качестве. Да, две эти области никогда бы не воспринимались нами как два принципиально различных круга явлений, если бы нашему пониманию издавна не навязывалось представление об их принципиальном различии. Очевидно, что у маленького ребенка нет «борьбы направленностей» и в нем мирно дремлют в полном согласии возможности художественного, научного и религиозного развития; также другие факты говорят нам, что у первобытных людей начатки искусства, науки и религии нераздельно уживаются в хаосе магической ментальности; наконец, у животных вообще незаметен какой-либо «дух», они обладают всего-навсего «природным инстинктом». Все эти факты ничего не говорят о принципиальном единстве сути искусства и сути науки, которое одно могло бы оправдать их взаимопоглощение, точнее, редукцию друг к другу. Ибо, если мы достаточно далеко проследим состояние духовного развития – вплоть до того момента, когда были незаметны принципиальные различия, – то тем самым не добьемся понимания какого-то глубокого единства, но лишь отметим раннее состояние исторического развития, состояние недифференцированности, внутри которой не существует ни то, ни другое (ни наука, ни искусство). Это элементарное состояние нельзя считать принципом, на основании которого мы могли бы делать выводы о сущности более поздних и более развитых состояний, даже при том, что они непосредственно из него проистекают. Научный подход, естественно, отличает стремление рассматривать сущность дифференциации как следствия каузального вывода, поэтому он норовит свести ее к общепринятым элементарным понятиям.