Карл Штробль – Лемурия (страница 58)
Годы, что ему осталось прожить, он провел, никогда больше не возвращаясь мыслями к этому странному случаю.
Отдача воли
Что вызывало уважение в нашем друге Элиагабале Куперусе – так это его густейшая, длинная седая борода. Она волной спадала с его лица, аки гнев исходил от лица Господня. Также донельзя примечательными казались те два треугольных, заостренных клыка оттенка слоновой кости, что проступали из-под краев его губ. Стоило ему улыбнуться пошире – и клыки ползли через всю его седую патриаршую бороду, точно драконы сквозь бамбуковые заросли. А когда Элиагабал Куперус смеялся, становилось заметно, что у него во всем рту вообще ни одного зуба – только пара бивней торчит из выпирающей, болезненно-красной верхней челюсти. Почтенное и звериное начала каким-то образом равновелико находили отражение в его перламутровых зеленовато-серых глазах – напоминая о разделении на едва заметные фракции стоячей воды, незагрязненной отходами с богопротивных фабрик, что возведены в честь какой-то очередной якобы необходимой промышленной отрасли. Небо над умиротворенными пастбищами, по которому периодически проскальзывают вспышки и тени загадочной природы, надо думать, воспринимается в схожем ключе.
Перспектива остаться наедине с Элиагабалом Куперусом сулила и радость, и ужас. Так получилось, что мы как-то раз остались с ним наедине – ну, по меньшей мере на высоте в тысячу метров над всеми прочими уединенными юдолями. У нас под боком вдруг бахнул фейерверк, и Куперус протянул руку к мелкому дождю искусственных молний, огненными змеями обвившихся вокруг его иссохшего локтя. Но потом все снова погрузилось во тьму; только слабое пузырящееся свечение поднималось из глубины, над которой, казалось, легко плыла гондола.
Над нами вздымалось огромное тело воздушного шара, похожее на брюхо гигантского кита. Мы стояли в ночи, неподвижно паря в пространстве, в состоянии полного равновесия меж сил притяжений космоса и Земли.
– Вот оно – наиболее подходящее место для разговора о вещах, какие мы не способны понять там, внизу, – изрек Куперус, подрезая ножом свои иссиня-черные ногти – только у самых корней еще виднелись белые полумесяцы. Ногти, что уж говорить, больше походили на звериные когти – эти странные кератиновые капсулы, защищающие чувствительную нежную пульпу.
– Хотите сказать, что высота в несколько сотен метров способна сильно изменить умонастроение человека? – спросил Ричард по прозвищу Львиное Сердце. Наш отважный друг задал этот вопрос защитным тоном – и я понял, что в сравнении с ним горю бо́льшим желанием проникнуться странностями воздухоплавания. Мне даже стало стыдно за него. Куперус посмотрел на Ричарда – и улыбнулся так, что показались кончики его зубов, похожие на опасно заточенные жала изогнутых ножей.
– Молодой человек, вижу, вас не зря прозвали Львиным Сердцем! Там, внизу, наедине с пастью и когтями, с медью или взрывчаткой, вы сохраняете самообладание. Вы – достойный наследник великого века просвещения, и тот, кто несколько раз очищал свою душу в огне материализма. Мне частенько казалось, что иногда вы практикуете нечто вроде оздоровительных голоданий – и с легким презрением относитесь к статьям из энциклопедии Дидро. Но теперь, когда мы зависли между небом и землей, вы не должны забывать, что есть еще кое-что…
– …во что я совершенно не верю, – резко закончил за Куперуса Ричард, будто надеясь пресечь на корню то, на что не осмеливался взглянуть поближе.
– Вера – это костыль. Для ее грамотного использования у нас должна быть твердая почва под ногами. Вера целиком проистекает из людей и обитает лишь за стенами домов из кирпича и дерева, благополучно оставленных нами внизу. Законы Духа меняются тем быстрее, чем дальше мы от того места, где их кодифицируют для уверования, и от всех тех связей, чье осмысление – удел психофизиологов.
– Какую мысль вы пытаетесь донести, Куперус?
– Весьма простую – здесь, на высоте, мы более чувствительны. Льды, что сковывают наш ум внизу, истончаются. Возможно, воспаряя все выше, мы станем свидетелями самых необычных явлений… ангелы с гейслеровыми трубками в руках слетятся к нам из вакуума!
– Вы сейчас объединили физические эксперименты с духовными?
Куперус свесил лапищу с зажатым в ней перочинным ножом через борт гондолы – на лезвии заиграли идущие снизу отблески городских огней. Большие желтые клыки выползли из разинутой пасти в приступе беззвучного смеха.
– Пытаясь сохранить принцип дуальности, вы все равно прокладываете себе прямую дорожку к монизму – и убеждаетесь в согласии между законами физики и души; но к слову о трубках гейслеровых я прибег не затем, чтобы вас смутить, поверьте. Это просто красивая звонкая метафора!
Итальянский фестиваль в деревянном городе внизу, над которым висел в ночи наш воздушный шар, одновременно зажег два новых солнца, начавших свое вращение недалеко от нас. Яркие световые пятна вращались невдалеке от нас вокруг довольно изменчивой оси, рождая странный блеск в почтенно-диковатых глазах нашего друга Элиагабала Куперуса. Лезвие перочинного ножа сверкнуло красным, как язычок раскаленного железа.
– Хочу продемонстрировать вам кое-что… один простой, в сущности, экспериментик. Наша гондола хорошенько отбалансирована, так? Пребывает почти в идеальном состоянии равновесия. Значит, стоит кому-нибудь здесь шелохнуться – и это равновесие будет тут же нарушено; ощущения последуют не из приятных – сродни сильной качке на море, – так что в наших же интересах это самое равновесие не нарушать. А что нам в этом поможет? Надо думать, приятная, спокойная обстановка…
Ричард Львиное Сердце умолк под взглядом нашего друга, и я понял, что он и впрямь изо всех сил пытается удержать гондолу в относительно ровном положении. Усаженные в плетеную корзину, мы мягко плыли по морю тишины, меж небом и твердью, и рукотворные солнца людского мира под нами светили все утомленнее и тусклее, отчего все более тяжким и изнуряющим становилось ощущение одиночества. Такая же мрачная атмосфера присуща запертой комнате, наполненной жужжанием умирающих мух – по стечению обстоятельств они, сами того не ведая, залетели в собственный склеп, и теперь им только и остается, что биться до потери мушиного пульса о пыльное оконное стекло. И я вдруг понял, что привело нас в поднебесные просторы и почему герр Куперус так страстно настаивал на ночном сеансе воздухоплавания – даже потратил немалые средства, чтобы подмаслить обыкновенно строгих чиновников надзора за английским воздушным транспортом. По всей строгости закона, наш полет являлся несанкционированным, и если что-нибудь случится с нами – тяжесть ответственности ляжет сугубо на наши плечи, живые или мертвые. Помню, как чиновники указывали на это Куперусу – и он с улыбкой возразил им:
– Господа, я имел честь прокатиться на одном из первых воздушных шаров – как раз на том, что пролетел всего-то ярдов сто и грохнулся оземь. Как видите, я жив-здоров, разве что почти всех зубов лишился…
Так или иначе, здесь, в поднебесных просторах, я воспринимал облака в вышине как мягкую перину – и авантюра пока что доставляла мне одно только удовольствие. Все яснее и яснее вычерчивался мглистый контур Млечного Пути. И вдруг Ричард Львиное Сердце как взвоет:
– Осторожнее! Осторожнее! Вы тоже это чувствуете, тоже?..
Раскинув руки, он вцепился в плетеные края гондолы скрюченными пальцами. Лицо нашего друга перекосил ужас, дыхание сперло у него в груди. Налитые кровью очи бедный Ричард выкатил прямо на Куперуса – можно было подумать, что последний в этот самый момент хлестко охаживает его кнутом.
Элиагабал в ответ лишь кротко колыхнул своей патриаршей бородой:
– Успокойтесь, друг мой. Сейчас все нормализуется.
– Внушение! Дьявольское внушение! – побелевшими губами прошептал Ричард – и весь обмяк, как проколотая велосипедная шина. – Это ведь только я ощущаю, да? А вот вам двоим гондола кажется крепкой и неподвижной, так? Немедленно прекратите эти фокусы с моим сознанием, Куперус! У нас тут не ярмарка!
– «Фокусы», мой друг? Какие еще фокусы? Я на вас никак не воздействовал сейчас – напротив, оставил в совершеннейшем покое, наедине с собой… и посмотрите-ка, что из этого вышло! Вот вам и наглядная демонстрация
– Не морочьте мне голову! Что еще за «отдача»?
– Давайте объясню. Века напролет наше великое западное общество совершало очень досадную ошибку, рассматривая