Карл Штробль – Лемурия (страница 49)
– Тебе надо будет после спектакля отправиться прямиком в постель. У тебя лихорадка. Чрезмерное потрясение… Воспоминание слишком ярко…
– Оно опять ожило; оно погубит меня. Этот Лаэрт будет моим убийцей. Я не выйду больше…
Директор и режиссер принялись уговаривать трагика; наконец им удалось сломить его сопротивление, и они выгнали Гамлета на сцену.
– Герр Принц! – раздался голос распорядителя.
– Сейчас! – Он схватил друга за плечи и пригнул к себе его голову. – Я должен тебе сказать, прежде чем уйти. Пусть хоть кто-нибудь узнает. Слушай! Все вышло не случайно тогда. Это был злой умысел… то убийство. Лаэрт был убит; я его умертвил!
– Иду, иду!
И Гамлет вышел к Горацио в турнирный зал.
Лаэрт стоял поблизости, где-то между кулис, ожидая своей реплики. Его не видели, однако все знали, что он тут и ничто не помешает ему выступить на сцену. Позади Ришля парочка пожарных толковала вполголоса:
– Ишь ты, как славно играет сегодня Гамлет!..
– Да уж, играет… точно не на жизнь, а на смерть!
Вдруг Лаэрт очутился между действующими лицами, ведущими сцену. Ришль видел, как они обратились к нему, привлекаемые и в то же время отторгаемые, и как все невольно старались собраться вокруг Гамлета – будто у противоположного полюса. Строй драмы так явно колебался – подобно башне под напором бури, неспособной повалить здание, но все еще достаточно сильной, чтобы сотрясти его до основания. Лаэрт стоял среди придворных, стройный, гибкий, улыбающийся; и Густаву Ришлю самому стало теперь казаться, будто бы это никакой не Гильдеманн. С многозначительным видом поигрывал он шпагой, заставляя гибкий клинок описывать невероятно причудливые линии, мелькавшие в воздухе, – точно выписывая лезвием каббалистические знаки.
Поединок начался. Клинки нащупали друг друга и скрестились; они шипели, как змеи, встречались в бешеных выпадах и отбоях. Они были проворны и лукавы, осторожны и жестоки – как живые существа, схватившиеся на краю пропасти. Дуэль затянулась далеко за пределы простой игры. Между тем режиссер в отчаянии торопил Фортинбраса, и Ришль с ужасом убедился, что Гамлет принужден серьезно защищаться; Лаэрт осыпает его градом чересчур ожесточенных ударов… Вокруг этого их поединка наклюнулись, можно сказать, «группы болельщиков», следивших за схваткой с гримасами непритворного страха, и даже инертные массы статистов оживились.
Тут Ришль и увидел, как Лаэрт двойным ударом поразил в грудь Гамлета и с улыбкой, не торопясь, вытащил клинок.
Гамлет рухнул… вскочил… схватился за шею – и упал навзничь. Он потянулся своей судорожно скрюченной рукой к платью королевы… и с хрипением откатился в сторону.
– Занавес, занавес! – возопил режиссер, и тут же театральный врач, едва не опрокинув Ришля, кинулся к раненому.
Пока режиссер перед занавесом распинался среди растревоженного ропота публики о «маленькой неприятной случайности» и просил зрителей спокойно разойтись из театра, доктор осматривал тело жертвы.
Гамлет был мертв. И абсолютно холоден.
– Лаэрт, Лаэрт… где он? – вопил директор, и полицейский комиссар тут же бросился на поиски. Но Лаэрт будто сквозь землю провалился.
Телеграфный служитель протиснулся сквозь кружок стенавших женщин и лишенных дара речи мужчин с посланием для директора. Поезд, на котором Гильдеманн рассчитывал прибыть к вечернему представлению, угодил в аварию из-за лопнувшего рельса. Дирекцию театра просили принять во внимание сей форс-мажор как уважительную причину неявки видного актера.
Богомильский камень
Когда наступил вечер, я покинул пределы Билека и направился в сторону Вардара. В другой части Македонии так называется река, здесь же это гора, покрытая остатками древних построек. Одному богу известно, кто и когда заложил первый камень, но спустя какое-то время там обитали сербы, а затем – турки. Наконец, австрийские жандармы стояли там на страже границ, защищая их от Черногории. Но прошло еще какое-то время, и каменные стены были разрушены. Теперь только вражеские отряды иногда ночевали там и выглядывали сверху на дорогу, ведущую от Кобиля-Глава в Билек.
Весь склон горы был усеян бесчисленными дуплами, служившими могилами ушедшему поколению. Над ними возвышались могильные камни. Когда-то здесь была великая Богомильская империя, и, возможно, где-то поблизости располагался один из их городов. Но теперь от него не осталось ничего, кроме обломка башни на вершине Вардара и этого плотного строя могил, города мертвых на склоне горы. Все остальные сооружения были разбиты либо кровопролитными войнами, либо безжалостным молотом времени. Я думаю, что сама местность была такой пустынной и неплодоносной из-за камней, забивших землю.
Я свернул с дороги на узкую тропинку, ведущую в каменный лабиринт. Мне не пришлось долго искать могилы – я очутился в самом центре некрополя. Я вспомнил, что кладбища христиан, евреев и турецких подданных подчинялись какому-то порядку, тогда как последние пристанища богомилов показывали, что для них вовсе не существовало правил. Казалось, хоронившие своих родных руководствовались исключительно прихотью и случайной фантазией: саркофаги, урны, обычные надгробные плиты, установленные горизонтально или вертикально. Встречались также и «дупла» в скале…
В сгущающихся сумерках мои мысли продолжали блуждать вокруг могил. Кем были эти богомилы? Расой? Сектой? Империей? История мало поведала нам о них, а я знал и того меньше. Один уважаемый и серьезный человек в Билеке, обер-лейтенант, рассказал мне как-то, что их религия представляла собой скорее этическое учение, вобравшее в себя лучшие аспекты христианства и ислама, чьи отголоски и поныне можно наблюдать среди местных жителей, не являвшихся ни мусульманами, ни христианами. Они не ставили церквей, и никакой пастор им не требовался. Крестьяне были трудолюбивыми, радушными и высоконравственными людьми – посему никто не сталкивался с такой несправедливостью, как они, когда в Европе их поносили как обычных воров скота.
И я продолжал думать о том, как могут сгинуть целые города вместе с населявшими их жителями… и только сама
Оно выглядело как крест, в то же время напоминая человеческую фигуру. Верхушка продольной балки имела округлую форму, напоминающую голову. От нее каменная масса покато сходила вниз, наподобие плеч – к разведенным в стороны рукам поперечной балки. Мне показалось, что на балках виднеются какие-то странные символы. Я наклонился, чтобы прочесть их, и в этот самый момент кто-то за спиной выдохнул мне в самый затылок:
– Добрый вечер, господин.
Должен признаться, от неожиданности я вздрогнул и отступил на шаг. Моя рука в мгновение ока опустилась в карман, где лежал пистолет. Человек, однако, оставался спокойным и неподвижным, будто и сам был всего лишь могильным камнем, захотевшим поприветствовать пришельца.
– Ищете здесь древних, господин? – продолжил он. – Они все сгинули. От них не осталось ничего, кроме этих камней. Целая империя ушла в небытие.
Теперь я смог разглядеть, что передо мной стоял немолодой крестьянин. На нем было самое простое одеяние, на спине висело ружье. Ноги его были обмотаны чем-то белым. Бросалась в глаза в темноте и его белая безрукавка. Он был на целую голову выше меня. Весьма неприятное чувство – стоять в темноте перед незнакомцем, к тому же дикарем, и осознавать собственную ничтожность.
– Пойдемте, – сказал он, – я выведу вас на дорогу.
И он пошел впереди меня, а я подумал, что у меня нет выбора и придется прыгнуть во тьму в надежде потом оказаться в безопасности. Я ведь совершенно не понимал, как выйти обратно на дорогу, а наткнуться в ходе блужданий на черногорский отряд было еще более пугающей перспективой.
Мы шли по узкой извивающейся тропе, нависающей над глубокой воронкообразной долиной. Я боязливо жался к каменной стене. Неожиданно мой проводник остановился и с видом, будто все это время он о чем-то размышлял и теперь ему необходимо было это высказать, произнес:
– Все империи уходят здесь в небытие, и вы тоже должны уйти.
Тогда я не придал особого значения его словам, только потом, уже при дневном свете в офицерской столовой, вспомнив его дальнейшее признание, я с ужасом осознал зловещий смысл сказанного. Лишь вопрос, заданный мною в ту минуту, способен как-то указать на то, что где-то в глубине своего сознания я все же был слегка ошарашен.
– Откуда вы? – спросил я.
– Отсюда, – коротко ответил он. – А вы один из тех швабов, прибывших сегодня на повозках без лошадей. Я стоял на дороге и все видел.
– Вы местный сторож или просто старожил? – с оттенком иронии вопросил я.
Он ничего на это не ответил, но мне показалось, что он повернул голову и пристально оглядел меня с высоты своего роста. Я уже не задавал вопросов и, спотыкаясь, шел за ним, как вдруг он снова остановился и изрек:
– Сегодня здесь нет ничего, кроме камней, тесаных и нетесаных. А знаете, отчего эта империя пала? От распущенности. Это проклятье, издревле лежащее на земле и ее народе. Это кровь, обманывавшая нас во всем – и продолжающая мутить взор. Ибо в крови здешней есть нечто, свойственное каждому – дикий горячий поток, разрушающий все на пути, – но помноженное стократ, возведенное в наихудшие абсолюты. Так знаете ли вы, почему наша империя сгинула? Кто-то из предков привел жену для своего сына из дальних стран. Так же и последний король богомилов нашел на чужбине возлюбленную для своего сына. Тот сын покинул страну, сбежал в Турцию, где принял ислам, – и пошел на свою бывшую родину войной. Он разбил крепости, разрушил города и превратил отчий дом в пустошь.