Карл Штробль – Лемурия (страница 51)

Внутри дома имелось несколько комнат, обставленных со всеми удобствами. Самой примечательной из них была средняя. В ней было так много углов, что ее можно было назвать почти круглой, а все стены, от пола до потолка, украшали экзотические пейзажи дальних стран. Передний план занимали могучие стволы пальм, нарисованные так ярко, что действительно можно было поверить, будто находишься в лесу. Их широкие листья образовывали вверху сплошной свод, и свет, вливавшийся сквозь зеленые стекла, казался настоящими сумерками тропического леса. Но между чешуйчатыми стволами можно было увидеть диковинные пейзажи, озаренные солнцем, – сфинкс из Гизы и пирамиды, вид на Иерусалим с Елеонской горы, бескрайняя южноамериканская степь, где на горизонте в голубой дымке вздымались Анды, и, наконец, Сахара с бредущим по пескам караваном верблюдов, исчезающими где-то в дымке смертельно опасной для путника фата-морганы. Эта «пальмовая комната» сразу стала любимым местом отдыха молодой женщины, но и теперь ее муж не достиг желанного результата – она не стала веселее. Как-то раз имперский судья отправился с обычным визитом в тюрьму – проведать, все ли в порядке, надежна ли охрана, содержатся ли заключенные надлежащим образом. И вот, когда он уже закончил свой обход и тюремное начальство почтительно провожало его к воротам, к начальнику тюрьмы доставили нового узника. И хоть начальник предпочитал браться за служебные обязанности после того, как представитель власти удалится, барон фон Литтровский настоял, чтобы «новичка» приняли в его присутствии. Тогда начальник со вздохом уселся делать новую запись в журнале учета. Двое охранников тем временем осматривали заключенного, проверяя, нет ли при нем чего-нибудь такого, чего ему хранить в соответствии с правилами не разрешалось. Новый заключенный был молодым парнем с темными глазами и волосами каштанового цвета. Прямой нос и выразительный рот наделяли его лицо неким странным совершенством. В его манерах и репликах сквозила манящая открытость. Не будучи наглецом, он тем не менее вел себя очень уж бесстрастно и, казалось, ощущал внутреннее превосходство над всеми теми, кто получил над ним мимолетную власть. Он представился Антоном Кюннелем, заклинателем теней.

– Заклинатель теней? – удивленно спросил барон. – А что это за профессия такая?

– Вольное искусство, – ответил Антон Кюннель. – Я представляю достойной публике все, что происходило с момента сотворения мира.

– Надо думать, это непросто. Но где ваша сцена, ваши актеры?

– Вот мои актеры! – Юноша поднял две тонкие руки красивейшего сложения. Худые пальцы, демонстрируя свою гибкость, растопырились перед глазами барона. – Ну а сцена… любая белая стена – моя сцена. – Кюннель сразу же определил, что человек, говоривший с ним, был высокопоставленным чиновником, и инстинкт свободолюбца подсказал ему, что нет ничего невозможного в том, чтобы завоевать чиновничье расположение.

– Значит, искусник театра теней… Редкий талант – особенно если его эффектно подать! Так почему же вас арестовали?

Барон попросил коменданта выдать ему личное дело узника, откуда узнал, что парню предстоит отсидеть три дня за бродяжничество.

Внимание судьи внушило Кюннелю надежду, что веское слово облеченного властью лица могло бы вызволить его отсюда, и он рискнул обратиться к барону с просьбой:

– Будьте так добры, ваша честь…

– Мой юный друг, уж трое-то суток в застенках вам не навредят – нужно ведь чтить букву закона!

Начальник тюрьмы и охранники расхохотались, ощутив свою власть над беднягой.

– Но, – продолжал барон, – как только вы с этим самым законом рассчитаетесь – приходите ко мне, и я с удовольствием ознакомлюсь с вашими талантами… – И, отдав распоряжение, чтобы молодого человека сразу после отбытия срока доставили к нему в сад, судья покинул тюрьму, довольный тем, что случай свел его с уличным иллюзионистом. Он уже давненько искал какого-нибудь развлечения для Софи и решил позаботиться, чтобы представления юноши были веселыми, разнообразными и богатыми на выдумки. Когда спустя три дня начальник тюрьмы лично привел Антона Кюннеля к судье, тот сразу же провел его к жене.

– Дорогая, – провозгласил барон, – перед тобой человек, способный представить все, что творилось со времени сотворения мира, заклиная тени. Надеюсь, юноша, вы не забыли пригласить своих актеров? – добавил он, посмеиваясь.

Юноша снова воздел руки, как тогда в тюрьме, и, когда молодая женщина подняла глаза, их взгляды встретились. Она воззрилась на него с безмолвным удивлением, а потом вернулась к тонкой вышивке, лежавшей у нее на коленях. Она ждала этого визита без каких-либо особых чаяний. Она повиновалась прихотям своего мужа и выполняла все его пожелания и предписания, без радости и частенько с тихой неохотой, скрываемой даже от самой себя. Теперь, когда этот взгляд незнакомца вывел ее из равновесия, она ощутила мучительную беспомощность. Она чувствовала себя так, словно чья-то сильная рука оторвала ее от земли, и не знала, когда к ней вернется самообладание. Во взгляде незнакомца она прочла дикое и восторженное восхищение – и в то же время низменное желание, адским пламенем опаляющее душу. Барон уже подготовил одну из комнат в левом крыле для выступления. От той стены, что представляла собой самую подходящую поверхность для спектакля, слуги отодвинули всю мебель.

– Превосходная сцена, – похвалил Кюннель приготовления с порога. – Позволите мне еще немного подготовиться? Когда спустится ночь, я представлю свое искусство в полную силу – перед высокочтимой аудиторией, каковая, смею надеяться, получит от него много удовольствия!

Улыбнувшись этим словам, барон кивнул и поручил слугам откликаться на всякую просьбу актера. В «пальмовой комнате» на стуле лежала вышивка его жены; самой ее там уже не было, и барон отправился в парк на поиски. Он застал Софи между двумя высокими таврическими колоннами во французской части сада, перед мраморной группой в глубине вырубленной в стене ниши. Группа изображала Купидона и Психею – молодые и стройные, их тела соприкасались нежно и в то же время деликатно, как будто эти двое скрывались здесь от посторонних глаз.

– Как тебе нравится наш гость? – спросил барон, тихонько беря жену под руку.

Софи неохотно повернулась к нему:

– Ты же знаешь, как я ценю наше уединение. Я никогда и не мечтала проводить время как-то иначе, кроме как за прогулками в саду и игрою в шахматы. А теперь ты приводишь к нам в дом этого ярмарочного шута… Думаю, последние три дня он провел в привычной для него среде – у него манеры и аура прирожденного уголовника!

Барон в изумлении посмотрел на Софи. Он никогда не замечал за ней таких вспышек гнева и не подозревал, что она так сильно гордится своим благородным происхождением.

– Я думал, что позабавлю тебя хоть чем-нибудь, – извиняющимся тоном сообщил он. Софи прошла между колоннами, и он, опираясь на ее руку и свою прогулочную трость, пошел следом. – Не переживай, милая, – ежели пожелаешь, мы отошлем его прямо сейчас. Я вручу ему немного денег – и прогоню. Он недостоин твоего неудовольствия.

Но Софи едва ли не с большей горячностью, чем прежде, возразила:

– Нет-нет, так поступать нельзя. Он уже в доме. Мы не можем выгнать его сразу… О, бедняга, у него ведь имеются художественные амбиции! Теперь ему придется остаться.

– Ничто не мешает выдворить его сразу после представления.

Софи на это ничего не ответила; они шли по узкой тропинке, пересекавшей красивую мягкую лужайку в английской части парка. Дорожка была достаточно широкой, чтобы они могли идти бок о бок. С наступлением сумерек опустился туман. Он становился все гуще и гуще, оседая на ветвях деревьев. Постепенно белая мгла укутала лужайку, и Софи, начав замерзать, поплотнее закуталась в кашемировую шаль. Когда барон заметил это, он тоже накинул на нее свой плащ, словно желая защитить. Но из-за этого он начал хромать еще сильнее, и Софи впервые с неприятной ясностью почувствовала, что ее муж – калека. На главной дорожке, проходившей прямо через парк, ее ждал один из слуг с сообщением, что Кюннель готов выступать.

В комнате, отведенной для представления, заклинатель теней встретил своих гостей глубоким поклоном и затем проводил их к приготовленным заранее креслам. Армия свечей выстроилась на столе, свет от свечей усиливало поставленное позади них зеркало; перед источником света через всю комнату была натянута ткань, своей тенью разделявшая стену надвое. После того как Антон Кюннель усадил барона и его жену в кресла таким образом, чтобы их спины были обращены к полотну и свечам, он еще раз поклонился – сначала Софи, затем имперскому судье.

– Моя сцена! – провозгласил он, указывая на светлую часть стены. Затем он забрался под ткань, и представление началось. – Сотворение мира, – объявил заклинатель теней.

Что-то чудовищное и бесформенное всползло на освещенную сцену – казалось, это столп дыма скрывает какую-то фигуру. Оно рванулось влево, затем вправо, потом остановилось и начало вращаться вокруг своей оси. Из этого клокочущего хаоса выпросталась гигантская длань и сделала повелительный жест поверх сцены – и тотчас земля под ногами фигуры ожила: отдельные ее комья слипались воедино, росли, громоздились все выше и выше – и, раскрываясь, исторгали всевозможных животных: львов, лошадей, ягнят, верблюдов, павлинов, крокодилов, слонов. Все больше и больше существ появлялось на свет из плодородной почвы тени. Наконец возвышающаяся фигура исчезла, и сцена снова опустела.