Карл Штробль – Лемурия (страница 48)
– Что вы! Что вы! Да Принц никогда не согласится на такую замену. Ведь он хочет, некоторым образом, восстановить свою померкшую славу. Блестяще обставить пьесу и показать всю мощь своего таланта! Нет, замена исключена.
Наконец, на седьмой рюмке желанный исход засиял лучезарным светом в голове одного из собутыльников.
– Гильдеманна из Праги на выручку! – воскликнул секретарь, привстав с бархатного кресла.
– Гильдеманна из Праги! – подхватил директор громовым голосом.
Они представили свой план на усмотрение трагика, и тот с гамлетовской мрачностью утвердительно кивнул.
– Гильдеманн из Праги – отличная партия, – молвил Густав Ришль, утешая приятеля – встревоженного, однако, столь резкой переменой. – С Гильдеманном тебе и репетировать не потребуется; он твердо знает роль и не раз играл со знаменитостями. Положись на него.
Пражский актер принял приглашение и обещал явиться вовремя, перед самым часом спектакля; раньше он никак не мог. Для Принца день представления выдался полным самых жгучих тревог.
– Все-таки хотел бы я разок порепетировать с ним, – сказал он вечером гардеробщику, прицепляя шпагу, после чего принялся прохаживаться взад-вперед по темной сцене, глядя в пока еще пустой зрительный зал и постоянно возвращаясь к своему другу, закутанному в тряпье призрака. – Я сильно взволнован – прошу тебя, не оставляй меня, – произнес наконец трагик, останавливаясь перед ним.
– Ничего нет удивительного, у тебя сценическая лихорадка.
– Сценическая лихорадка?.. Я почти готов подумать, что это страх… Черт его пойми! Да где же там этот Гильдеманн, не знаешь?
– Не могу сказать. Должен был уже приехать…
Принц снова начал прохаживаться по сцене, полной торжественной мертвенности, от занавеса до края террасы Эльсинорского замка и обратно, точно хотел рассеять громким топотом мучительное уныние одиночества. Стража взошла на подмостки и прислонила алебарды к намалеванным башням, чтоб подтянуть высокие сапоги и поправить сборчатые воротники на шее. Гамлет вздрогнул при виде этих теней, точно они вползли на сцену из какого-нибудь чуждого, непостижимого мира.
Звонок режиссера, возвещавший начало представления, заставил его встрепенуться, и с внезапным испугом начал он сожалеть о непоправимом шаге. Зачем было ему соглашаться играть эту жестокую пьесу, полную тягостных воспоминаний, кровавых образов! Принц старался обмануть себя, объясняя свое отчаянное шатанье взад и вперед по глубинам сцены досадой на мешкотность Гильдеманна. Однако, после его первого выхода, к нему двинулась за кулисами неясная тень, очевидно, поджидавшая здесь трагика.
– Господин Гильдеманн?
– Герр Принц?
Отец Гамлета подшутил над опозданием приезжего актера:
– О, на вас-то можно положиться! Раз дали слово – приедете непременно, хоть бы и в последнюю секунду!
– Не прорепетировать ли нам на скорую руку последней сцены? – спросил Принц.
– Сцены поединка? Это совсем лишнее. Вы же прекрасный фехтовальщик – и найдете во мне достойного противника. Поверьте, что у нас выйдет хорошо…
Лаэрт прощался с Полонием и Офелией. Его предостережение против Гамлета хоть и отзывалось сухой деловитостью, но даже в такой подаче странным образом пронимало до костей. Потом он скрылся, и тогда Гамлет, не находивший себе места от невыносимой внутренней тревоги, стал отыскивать его. Но приглашенного артиста нигде не оказалось, точно он в воду канул. В сцене с призраком убитого отца душа Гамлета рвалась в смертной тоске. Необъяснимое и призрачное в этой коротко знакомой ему трагедии действовало как яд на его кровь; глаза ему застилало туманом, в ушах раздавался звон, и под конец трагик почти лишился чувств. Жуткий трепет пробегал по телу зрителей, напряженно следивших за этой нравственной пыткой артиста, сумевшего сдержать свой ужас в границах искусства. Публика чуяла откровенность мистических событий – странное слияние сценической игры с действительностью – и приписывала свое волнение несравненному таланту актера.
Гамлет появился у рампы, смертельно бледный, с трясущимися руками, и в ответ на шумные изъявления восторга, потрясавшие зрительный зал, скромно раскланялся. Потом он опять гонялся за Гильдеманном, которого нельзя было нигде сыскать.
Ришль откинул покрывало привидения и смахивал теперь на предводителя бедуинов. Он хотел передать свое хладнокровие другу успокоительным пожатием руки. Но Принц схватил его и чуть не сшиб с ног.
– Послушай ты, послушай… ведь это
– Ну вот еще! Кому же тут быть, как не…
– Не Гильдеманн это, говорю тебе! Я знаю его по фотографиям…
– А я знаю лично и могу подтвердить, что это он…
– Да разве ты не замечаешь, господи мой боже, как из-за его лица то и дело выступает другое? Точно два наслоения… Он борется с нижним, оттесняет его назад – но оно все равно прорывается…
– Уж не хватил ли ты лишнюю порцию коньяку из страха простудиться, подобно прежнему Лаэрту?
– Господи, да неужели этого никто не видит?.. Неужели никто не замечает, что в нем клокочет ненависть ко мне? Как он в сцене с Офелией скрежетал зубами, как у него бегали глаза, когда он говорил о Гамлете. Это не игра, а неподдельное чувство… прорывающееся из-под маски. Да где же он наконец, куда девался? Я хочу его допросить…
– Смотри, не свались с подмостков!
– Не дурачься. Прошу тебя, держись ко мне поближе… оставайся тут, не уходи… Я хочу сказать тебе нечто ужасное… мне…
Ришль начал беспокоиться, что пьеса не будет сыграна до конца, и пустил в ход все возможности своей дружбы, пытаясь образумить Принца. И Гамлет продолжал игру, то впадая в мрачную задумчивость, то забываясь в равнодушной апатии, то нервно вздрагивая перед тем, как перейти к внезапным вспышкам раздражительности. Он походил на преступника, которому вынесли смертный приговор – ушедшего в себя перед конечным уничтожением, – и только периодическое осознание собственной плохой игры заставляло его собраться с силами и воспрянуть. Знаменитый монолог «Быть иль не быть» был подан им в контрастах – то с меланхолической безучастностью, то со страшным эмоциональным надрывом; самые последние фразы произносились через силу, невнятно. Зубы артиста глубоко впились в закушенные губы, выпустив тонкие струйки крови на гладко выбритый подбородок. Таким жестоким Гамлета еще не видели; никогда еще сценическая ирония не достигала такой вот ядовитой колкости, точно в распоряжении трагика был целый арсенал утонченных орудий пытки. Публика ликовала, не помня себя от восторга.
Театральный врач, пришедший во время антракта на сцену, поймал Гамлета в углу.
– Вы не щадите себя! Что это вы сегодня проделываете?
Но Принц засмеялся, грубо оттолкнул доброго доктора и снова кинулся на поиски Гильдеманна, преследуемый своим отчаявшимся другом. Его страх прополз по остальной труппе, и представление возвысилось над простым сценическим притворством до жизнеподобной метафоры чего-то ужасного. Взбаламученный до самого своего донышка, поэтический вымысел трепетал настоящей жизнью, и артисты переглядывались между собой в антракте – как будто им предстояло вот-вот узнать настоящую подоплеку драмы.
– Ищите, ищите! – кричал Гамлет театральному распорядителю, режиссеру, труппе, гардеробщикам; и все искали исчезнувшего Лаэрта.
Но когда приблизилась сцена его возвращения, тот внезапно появился-таки; вышел на подмостки и холодно, с какой-то окаменелостью, принял участие в игре, точно не замечая, что актеры боятся и сторонятся его. Он договаривался с королем Клавдием насчет убийства Гамлета спокойным, уверенным тоном, в коем угадывалась, однако, затаенная радость – как будто что-то давно желанное должно наконец неминуемо совершиться. Тяжело опираясь на своего друга, напряженно вслушивался Гамлет за сценой во все потаенные подробности заговора, которые, казалось, были для него чем-то новым и неожиданным. Выглядело все так, будто он мысленно убеждает себя не страшиться расставленных на него сетей. Его тревога была подавлена страшным подспудным гнетом; замерла перед ленивым, грозным колоссом, маячившим за выражением маленьких жестоких глаз оппонента. Между тем представление шло своим чередом, вопреки всем проволочкам, на какие Гамлет был горазд во время очередного антракта. Паузы растягивали, и он наслаждался ими, будто суд отложил ему казнь. Молча бродили они с Густавом меж бутафорских надгробий, нагромождаемых для следующей сцены… На кладбище у могилы Офелии Гамлет столкнулся с Лаэртом. Эта стычка произвела потрясающее впечатление на публику, и со зловещим ожесточением завязалась в открытой могиле борьба. Гамлет вышел из нее с блуждающими глазами и негнущимися коленями. Рукоплескания публики были вызваны неподдельным страхом, и только один Лаэрт вышел на сцену, махая длинными, странно болтающимися рукавами – будто в них ничего не было, кроме некоего количества спертого воздуха, – и улыбкой, казавшейся неуместной и сбивающей с толку. Тем временем Гамлет за сценой судорожно охватил руками своего друга.
– Это смерть, – хрипел он. – Он убьет меня прямо на сцене.
– Глупости! Соберись с духом – скоро уже конец.
– Да, конец… потому что это смерть. Он схватил меня и еще раз выпустил из своих рук. Разве ты не видел, как его