Карл Штробль – Лемурия (страница 47)
Лаэрт
Директор потребовал к телефону театрального секретаря, который был занят во время репетиции уборкой всех ужасов Волчьего ущелья.
Выслушав сообщение от принципала, театральный секретарь передал его впопыхах режиссеру труппы; тот рассказал об услышанном Самуэлю, Агате и Каспару; Агата, в свою очередь, поспешила поделиться дивной вестью с товарищем по пьесе, восхищавшимся ею в потемках кулис, – и вот, подобно водопаду, стремящемуся с вышины, это потрясающее известие шумно ринулось с освещенных высот, дробясь, расширяясь, перепрыгивая через все преграды, сверкая и оглушая всех на своем пути, до самых темных глубин под сценой, где копошатся театральные рабочие.
Потом оно хлынуло в город и взволновало тот мирок, чьи интересы вращаются вокруг театральных диковинок. Все поклонники искусства покачивали головами, а старейшие из них даже не смогли сразу опомниться – точно испуг обратил их в каменных истуканов. Пошли толки, предположения; посыпались догадки, афоризмы, меткие и плоские остроты – как сыплются пестрые ленты, букеты, бонбоньерки, живые кролики из цилиндра чародея.
В одиннадцать утра Йозеф Принц сообщил директору о своем согласии исполнить роль Гамлета; а когда трагик вернулся в три часа дня к себе домой, то квартирная хозяйка встретила его по-праздничному, с удвоенным количеством белил и румян на лице, со слегка неровно подведенными от волнения бровями. Она приподнималась на цыпочки, как будто собираясь воспарить к самым небесам, и размахивала руками, словно покинутая хозяином ветряная мельница – своими крыльями.
– О, я слышала… слышала… я вне себя! – затараторила с придыханием эта почтенная особа. – Возможно ли, господин Принц! Вы хотите снова… я… я не в силах опомниться!.. Вы хотите снова одарить нас своим Гамлетом! О… этот монолог! Как бесподобно вы его произносите!
Принц протискивался мимо крыльев живой мельницы к своим дверям. Между двумя поворотами ключа и тремя возгласами ему удалось благополучно миновать опасность; на пороге он принял позу Цезаря Милостивого и торжественно изрек:
– Раздобуду вам бесплатный билетик!
С этими словами актер заперся изнутри, звонко щелкнув надежным замком. Однако ж в четыре часа ему поневоле пришлось отворить театральному служителю, принесшему текст роли – и целый букет бестактных вопросов и намеков. В пять почтальон подал герою дня кипу посланий: двадцать три письма на бумаге романтических оттенков, от розового до сиреневого, со всевозможными запахами в довесок – начиная мускусом и кончая гелиотропом; и, конечно же, с самыми пламенными изъявлениями искреннейшего обожания и пылкой жажды снова увидеть божественного Гамлета.
В половине шестого вместе с сумерками явился друг Йозефа Принца, Густав Ришль. Он застал Гамлета закутанным в серое, с двумя кровавыми пятнами солнечного заката на груди и плечах. Актер задумчиво поигрывал шпагой, заставляя изгибаться узкий клинок. Зеркало отражало в себе его фигуру и жесты, но придавало им что-то более мертвенное, безжизненное, механическое, чем это было в действительности.
– Говорят, ты снова хочешь играть Гамлета?
– Да, я согласился. Директор ужасно приставал ко мне, все спрашивал, когда уже мы начнем ставить шекспировский цикл, и вот я… Да почему, в конце-то концов, не сыграть мне Гамлета? Моя лучшая роль… право, смешно!
– Если ты сам стряхнул с себя прошлое – то, конечно, с какой стати отказываться? Ты совершенно прав.
– Я… я, скажем так, преодолел себя. – Принц взмахнул клинком, слегка звякнувшим. Кровавые пятна у него на груди и плечах расплылись по серому, слились и затрепетали в сумраке. Гость уставился на узкую черную полосу клинка, выходившую из руки Гамлета подобно воле, направленной в неведомое.
– Как давно это случилось? – спросил он.
– Ты счастлив, раз не наблюдаешь теченья лет. А их уж пять – пять годов отрешения от самого лучшего и высочайшего, чего достигал мой талант.
– Могу себе представить, что каждое повторение воскрешало бы перед тобой весь тогдашний ужас как наяву!
– Пустая прихоть, милейший, не более как прихоть! Или ты воображаешь, может быть, что моя совесть… Уж не хочешь ли ты сказать, что это не просто случайность?
– Что ты… что ты, Принц! Нет, по-видимому, ты еще не вполне превозмог себя. Тогдашнее потрясение слишком основательно сказалось на твоих нервах.
– Да, это было ужасно, когда он рухнул передо мною. Кровь у него на камзоле – и моя шпага, вся в красном… Не театральная смерть, после которой встают, чтобы с улыбкой раскланиваться на восторженные аплодисменты публики, но смерть
Хозяйка принесла зажженную лампу, радуясь предлогу проникнуть к жильцу. Но ни ее любезности, ни яркий румянец щек не произвели желанного действия. Когда она ушла, кокетливо надув губки, Гамлет положил шпагу на стол.
– Случайность, дружище, несчастная случайность. Недосмотр бутафора – и вот смерть встала между нами. Клянусь тебе, это вышло случайно.
– Никто в том не сомневается.
– С той поры я ношу собственное оружие, заведомо тупое и безвредное. – Актер ткнул острием шпаги себе в ладонь, точно хотел убедить судью в своей невиновности. – Между тем, когда на сцене скрещиваются клинки, я дрожу и фехтую не лучше какого-нибудь зеленого статиста.
– Я это замечал.
– Ты замечал? Вот как? Значит, замечала и вся публика. И знаешь, с тех пор я все как-то не вполне нормально чувствую… Критика щадит меня – но мне не нужно одобрения из милости. Когда я снова сыграю Гамлета, то сброшу с себя тяжелое бремя. Мне надо снова встать лицом к лицу с Лаэртом; надо видеть, как он поднимается с улыбкой на лице. Тогда, понимаешь, тот отвратительный призрак будет побежден.
Принц выпрямился во весь свой стройный рост, поспешно стал в позицию и сделал несколько выпадов, поражая бесплотного противника. Потом он опустил шпагу, словно отчаявшись в победе.
– Ведь ты… неправда ли, ты почти безотлучно находился тогда при мне? Когда я лежал в нервной горячке… о чем говорил я в горячечном бреду? Из чего составлялись мои фантазии?
– По большей части ты повторял отрывки из «Гамлета». Очень много беседовал с Офелией, а также с Лаэртом. Ты называл их настоящими именами и постоянно путался в ваших отношениях. Впрочем, тут была своя доля правды, как мне сдается. Ведь слух о близости с Витте был, насколько знаю, не бесплоден…
– Какой вздор!
– Значит, этого не было? А я так полагал, потому что она тотчас вышла из состава труппы. Об этом ходило много кривотолков, и находились даже те, кто уверял, будто бы между вами произошел окончательный разрыв из-за Лаэрта-Тифенбаха.
– Глупости! Чепуха!
– Тем не менее это как будто тревожило тебя… Ты говорил… но, конечно, то был горячечный бред!
– Разумеется, я бредил. Мой больной мозг схватывал, что ему попадалось, и в нем происходила страшная путаница. Благодарю тебя… Не рассказывай о том, однако; вообще нам лучше не поднимать этих вопросов. Ну-ка, дух моего отца, пойдем заклинать демона алкоголя!..
На этот раз труппа с особенным рвением репетировала «Гамлета». Принц, стоявший на сцене с закушенными губами, бледный и решительный, никому не давал спуску, и все боялись вспышек его гнева, как это случилось на первой репетиции. Крайне взбешенный небрежностью одного статиста, трагик схватил его и, ударив два раза, швырнул за кулисы, так что тот с воем покатился к ногам Полония. Пострадавший пожаловался на сурового Гамлета, но такая острастка подействовала на остальных, и все остерегались теперь раздражать его глупыми выходками на репетициях. Cо зловещим почти что видом, неподвижный, словно Каменный гость, стоял Принц среди своих изрядно присмиревших товарищей, теперь подшучивавших над ним с опаской, по темным углам.
– Он точно ставит на сцене собственную замогильную трагедию, – шепнул король Клавдий Густаву Ришлю, который должен был изображать тень отца Гамлета.
Молодой актер, игравший Лаэрта и служивший в труппе всего два года, рискнул все же затронуть опасный вопрос о несчастном случае с предшественником. Его любопытство наткнулось, однако, на упорное молчание Ришля, и ему пришлось довольствоваться тем, что мог сообщить на сей счет в послеполуденное время король Клавдий – в виде бессвязных отрывочных слухов, странной молвы, смелых догадок и злобных намеков. Все услышанное взволновало юношу, и он испытывал жгучее, сладострастное ощущение при мысли о том, что займет место, проклятое и освященное смертью.
– Поговаривают – только ты молчи! – будто бы тогда не было никакой нечаянности, а… ну, одним словом, имел место умысел… потому что Тифенбах с тогдашней Офелией…
Юный Лаэрт был, таким образом, принужден отправиться сам на поиски в темный лес догадок. Его усердие и нервное напряжение росли тем сильнее, чем удивительнее казалась ему перспектива скрестить шпаги с убийцей. Эта идея привлекала юношу, как бездна, и он казался самому себе таким интересным! Прямо-таки первопроходцем, преодолевающим в гнусных дебрях чудовищную опасность – непостижимую и от этого еще более страшную и прекрасную. Немудрено, что увлеченный актер был вне себя и даже усомнился в Господней справедливости, когда за день до представления у него обнаружились признаки тяжелой простуды. Хотя он израсходовал на коньяк часть своего месячного жалованья, лихорадка свалила его после полудня в постель, и доктор отнял у больного всякую надежду выступить участником великого события завтра вечером. Директор и театральный секретарь, в свою очередь, пришли в немалое отчаяние; они кляли на все лады скверную погоду, испортившую программу их спектакля, и также нашли нужным прибегнуть с горя к коньяку. На пятой рюмке секретарь предложил заменить захворавшего актера менее значительным артистом. Но директор не хотел и слышать об этом.