Карл Штробль – Лемурия (страница 41)
– Вы не видели тут бегущую женщину? Только что… на ней – такое длинное черное одеяние… она держала, подобрав руками, подол… она вбежала сюда!
– Нет, господин инженер, не видел, совершенно ничего не видел.
– Но, черт побери, не растворилась же она в воздухе! Может быть, вы просто спали с открытыми глазами?
Сторож был крайне оскорблен моим подозрением и с нажимом заверил меня, что не спал – и при этом ничего не видел. Тогда я начал искать сам. Тщательно обследовал двор, заглянул во все закоулки, не пропустил ни одной большой или маленькой комнаты; над полуразрушенными стенами, подобно своду, нависала освещаемая отблесками города ночь. Я бесстрашно взбирался на опасные развалины грозящих рухнуть в любое мгновение стен, чтобы заглянуть в помещения, иначе недоступные взору; пробежался по полупустым галереям, где свет фонаря пробуждал на потемневших фресках странную игру теней. Церковь, некогда полностью окруженная старыми зданиями, да так, что только лишь крыша и колокольня выглядывали поверх серой стены, нынче была доступна через множество пролазов – и в ней имелась уйма мест, где можно было надежно спрятаться. Но и здесь никого не оказалось; с тяжелой головой и подгибающимися коленями я возвратился домой. Дело все больше и больше запутывалось, и мне никак не удавалось найти логическое объяснение увиденному…
– Надеюсь, сегодня ночью ты ничего не слышал? – спросила жена.
– О, нет, я очень крепко спал, – солгал я и погрузил лицо в тазик с водой, чтобы она не заметила на нем следы ночных треволнений.
В этот день мы сделали на развалинах открытие, приведшее архивариуса в восторг. При демонтаже старинного портика – памятника архитектуры, каковой предполагалось поставить в другом месте, – требовалась крайняя осторожность. Над парой пилястр с весьма изысканным орнаментом, богатым на цветочные бутоны и вензеля, возвышалась красивая арка въездных ворот. На карнизах, расположенных над этой аркой, стояли статуи святых, изваянные в манере семнадцатого века. Выставив впереди себя религиозную атрибутику, святые отчего-то напомнили мне древнеегипетских фараонов, оставшихся без жречества, способного истолковать для них иероглифы неминучего Рока. Когда святого Иакова вознамерились поднять с его постамента, голова святого упала с шеи и, прокатившись несколько метров, замерла у груды развалин. В ее основании мы все увидели круглое цилиндрическое углубление, словно бы через него когда-то был пропущен железный штырь. Когда сняли туловище, оказалось, углубление имело в нем продолжение! Я начал упрекать рабочих за неосторожность, однако доктор Хольцбок, поднявший голову статуи и внимательно ее осмотревший, прервал меня:
– Это не новое повреждение, отнюдь нет, скульптуру разбили давно. Голову отделили от туловища не случайно, а намеренно; меня бы совсем не удивило, если имел место тайник…
В этот момент к нам подошел один из рабочих и подал небольшой свиток грязной бумаги.
– Вот что находилось в этой выемке, – сказал он. – Похоже, там что-то написано.
Архивариус с торжеством (и легким упреком) посмотрел на меня – и забрал находку. С величайшей осторожностью он попытался ее развернуть. Наконец это ему удалось, и он закрепил свиток кнопками на чертежном столе в моей комнатке в бараке. Оказалось, что свиток сделан из бумаги повышенной плотности – на такой в старину писались грамоты и прочие важные документы. Напрасно старался я разобраться в путанице красных и черных линий. У нас в руках оказался, очевидно, какой-то план, и, хотя я напрягал ум, призывая на помощь все свои знания инженера-строителя, дабы расшифровать содержание свитка, я ничего не мог понять. Наконец я сдался. Доктор Хольцбок сказал, что хочет расшифровать документ, и объявил, что найденный свиток временно конфискует. Он возвратился еще до окончания работы и уже издалека призывно замахал рукой. Торжественно положив ладонь мне на плечо, он через узкие боковые двери провел меня в церковь, где нам никто не мог помешать. Великолепное вечернее небо – в его неизведанных пурпурно-красных и изумрудных безднах плыли навстречу ночи лиловые корабли с белыми парусами – одолжило одинокой церкви часть своих красок. Высокие барочные серебряные подсвечники окутала розоватая дымка; святая Агнесса на противоположной стене словно бы скрывала свою печаль, а от яркого отражения света ее лицо обрело выражение пылкой чувственности. Статуи святых, амвон, ангелочки над хорами казались мне изменившимися – все они, будто вырвавшись из-под власти дня, радовались приходу ночи. Упадет занавес тьмы – вот тогда-то они и ощутят полную свободу, и заживут какой-то своей, непонятной для нас жизнью. Архивариус меж тем извлек из портфеля свиток.
– Поразмыслив немного, – начал он, – я понял: в настоящем виде он не имеет смысла, или, скорее,
– Совершенно верно. Он украшает въездные ворота крыла, соединяющего северный переход с южным, а именно – фронтон напротив так называемого двора Святой Троицы.
– Пусть так! Вы, наверное, заметили, что вершина портика достигает второго этажа, так что любую статую – вернее, голову статуи, – можно достать из окон второго этажа.
– Ну да. Мы можем сейчас же проверить…
– Не стоит – в этом нет никаких сомнений. Головы ряда статуй, и святого Иакова в том числе, можно без особых усилий снимать из окон второго этажа: в ловко выдолбленном углублении удобно спрятать одну весьма крамольную бумагу…
– Значит, вы думаете…
– Я ведь прямо сказал вам – повреждение статуи не новое. И я был точно уверен, что за мешаниной линий нашего плана кроется какая-то тайна. Но как я мог ее раскрыть? Нужно было хорошенько подумать, прежде чем решиться прибегнуть к помощи какого-нибудь химического реактива, поскольку я опасался вообще испортить план. Как исследователю старых документов, мне не раз представлялась возможность восхищаться разнообразными остроумными секретными средствами Средневековья. Симпатические чернила – даже и не самое оригинальное из них! Наипростейший вид симпатических чернил исчезает тотчас же по высыхании и проявляется лишь при тепловом воздействии – вы сами видите, это не наш случай, план и так весь исчерчен. Но, может, тут-то как раз все наоборот? Не несущие смысла линии исчезнут при нагреве бумаге – останутся лишь те, что способны что-то объяснить. Уж такой-то опыт я могу провести, не опасаясь повредить нашу карту сокровищ, ха-ха!
– И что же? – нетерпеливо спросил я, слегка утомившись от демагогии архивариуса. – Вы провели этот опыт?
– Еще как – и он полностью удался! Позвольте продемонстрировать!
Доктор Хольцбок достал небольшую керосиновую лампу и зажег ее, затем приложил к ее стеклу свиток. Мы молча ожидали результата в опускающихся сумерках, разгоняемых только робким огоньком маленького светильника. Через несколько минут я заметил – часть линий побледнела, а потом и вовсе исчезла. Остались лишь отдельные контуры; на бумаге четко обозначился какой-то чертеж.
– Да это же самый настоящий план! Горизонтальная проекция, – воскликнул я.
– В таком случае вашим заданием будет прочесть его!
Я мгновенно сориентировался:
– Вот двор Святой Троицы, вот внутренняя галерея, вот это церковь, ну а из ризницы идет… гм, что же это? Этим линиям не соответствует ни одно строение – это, должно быть… да, без сомнения, это подземный ход, ведущий из монастыря.
Архивариус был на седьмом небе от того, что его догадка подтвердилась. Я также был взволнован, предполагая, что открытие как-то связано с моими ночными приключениями. Я уже было собрался рассказать про них архивариусу, однако меня вдруг охватила странная робость. Я всегда избегал разговоров о только-только наклевывающихся личных делах – ну да, есть во мне доля дремучей суеверности, вопреки насквозь рациональной профессии; я страшусь сглаза! Слово намного сильнее, чем допускает наш «здравый» смысл – оно, как ни крути, способно оказывать на будущее таинственное и несомненное влияние. Доктор Хольцбок, видать, что-то прочел на моем лице, ибо с беспокойством спросил:
– Что с вами? Вы как-то странно выглядите.
Ничего не говоря, я поволок его в ризницу, где стал изучать стены, руководствуясь измерениями, подсказанными планом. Я обнаружил, что там, где должен был начинаться подземный ход, у стены стоял большой шкаф. Обломок былых времен, одна из тех громадин, в которых некогда хранились все богатства ризницы – образец старой и добротной столярной работы. Сущее чудовище – этакий языческий истукан, богато украшенный резьбой, колосс, целиком занимающий расстояние от пола до потолка. Архивариус датировал время его изготовления шестнадцатым веком. Мы оба были убеждены, что вход располагается за этим гигантом, но нам было также ясно, что мы нипочем не сдвинем его с места, если только не выявим тайный механизм.