Карл Штробль – Лемурия (страница 43)
Я покачал головой и попросил минутку обождать с продолжением рассказа, потому что хотел проверить, как продвигается работа. Вокруг огромного шкафа сняли пол, со стен содрали штукатурку, но сам предмет мебели не удалось сдвинуть даже на миллиметр.
– Мне кажется, – заметил десятник, – что этот шкаф вмурован в стену.
Конечно, так оно и было, но, видимо, его вмуровали в стену уже тогда, когда строили ризницу. Итак, или наш план был мистификацией – или… Мы посмотрели друг на друга, и архивариус вслух высказал мою мысль:
– Путь идет через шкаф.
Я был взволнован, крайне возбужден, взбешен новой проволочкой и препятствием.
– Но как же мы узнаем, где находится этот коридор? Нам бы пришлось разломать весь шкаф, а ведь это – церковный инвентарь. Что же нам делать? – Архивариус, похоже, был взбудоражен не меньше моего.
Пока доктор Хольцбок размышлял, пытаясь найти какое-то решение, я тщательно исследовал шкаф, нажимая на выпуклые части орнамента, выдвигая незапертые ящики, измеряя и сравнивая замеры – со слабой надеждой, что, может быть, какая-то мелкая деталь откроет существование тайной двери.
– Не утруждайтесь, – сказал архивариус. – Этот шкаф хранил тайну много поколений – значит, и нам не удастся сразу в нее проникнуть. Следует покопаться в архивах – может быть, там…
Я перестал его слушать: в то время как глазами я измерял высоту шкафа, взгляд мой коснулся висящего на стене портрета. Вдруг именно в нем скрывается ключ к разгадке? К немалому изумлению архивариуса, я велел приставить к шкафу лестницу и взобрался по ней. Оказавшись лицом к лицу с портретом, я почувствовал, что так же, как и ночью, меня охватывает ужас. Но я справился с ним и вгляделся в изображение попристальнее. Толстый слой пыли не позволял даже вблизи разглядеть нечто большее, чем туманный образ – да, женщина, да, одеяние слегка напоминает монашеское, но голова непокрыта, нет ни атура, ни кишнота, и волосы свободными волнами ниспадают по обеим сторонам головы… Весьма оригинально выписанные волосы – напоминающие, скорее, змей, какими их рисуют на голове у горгоны. Плохое состояние портрета не позволяло оценить его по достоинству. На шее женщины висело какое-то украшение – не крест, приличествующий монахине, а что-то вроде камеи с орнаментом, походящей на лилию, заключенную в многоугольник. Мне показалось, что подобный элемент рисунка я видел и на узорчатом шкафу; лилию на фоне шестиугольника, ромба или пятиугольника – как здесь.
– Доктор, – позвал я, слезая с лестницы, – кажется, я близок к разрешению загадки!
– И ответ вы нашли на портрете?
– Получается, так. Лилия в пятиугольнике – это ключ. Давайте-ка поищем!
Я твердо помнил, что уже видел подобный орнамент, но, на удивление, найти его смог далеко не сразу. Очертания шкафа, как в тумане, расплывались перед глазами; тщетно я боролся с охватившей меня усталостью, совершенно неподходящей моменту. Я чувствовал себя примерно так, как начинающий замерзать человек. Но в этот момент доктор Хольцбок воскликнул:
– Вот, вижу – лилия в пятиугольнике! И что дальше?
Мои жизненные силы вмиг восполнились – как будто я оказался перед лицом чего-то неотвратимого, когда нет более сомнений в исходе. Пока я изучал лилию, нас обступили мастера, с интересом наблюдая за моими действиями. Мне показалось, что дерево подается у меня под рукой; я нажал на лилию изо всей силы – и из глубины старого шкафа раздался громкий скрип; узкая щель прорезала громадину сверху донизу. Мы уперлись плечами, но ржавые, не работавшие в течение веков петли двигались с трудом. Пришлось нам отворять дверь рывками, удивляясь в промежутках хитроумному потайному механизму. Снаружи и эта часть шкафа была разделена поперек на выдвижные секции, но при нажатии на лилию эти вроде бы разделенные поверхности, соединяясь, превращались в дверь. По мере того, как проход открывался, ящики сдвигались вправо и влево – и вот мы оказались перед задней стенкой шкафа. Здесь я уже без особого труда нашел рычаг, отмыкавший следующий проход. И вот перед нами – уводящий под землю, в темноту, пассаж. Я решительно шагнул вперед, но архивариус схватил меня за плечо:
– Не так быстро! Нужно проверить, нет ли там подземных газов!
Мастера привязали свечу к шесту и опустили в проход. Та горела спокойно – тающий стеарин крупными каплями стекал во тьму. Мы вошли в коридор, считая ступени: несколько – вниз, потом прямо, снова вниз, и снова прямо…
– Думаю, мы находимся на тайном пути «скверной монахини», – шепнул архивариус.
Он лишь предполагал, а у меня не имелось в том и малейших сомнений. Хоть воздух и казался довольно сносным, на меня вскоре навалилась дурнота.
– О, Матерь Божья, святой Иосиф! – внезапно вскрикнул шедший с горящей свечой впереди всех рабочий и тут же остановился.
Стены в том месте отступили во мрак, и пассаж окончился чем-то похожим на склеп. Посредине на деревянных подставках стояли четыре гроба – совершенно простые, без всяких украшений ящики, чья форма указывала на то, что они сколочены несколько столетий назад. Архивариус поднял одну крышку. В гробу лежал женский труп в монашеских одеждах с иссохшим, мумифицированным лицом. Ее руки были скрещены на груди, балахон почти полностью истлел, и в иных местах через прорехи проглядывала плоть, каким-то образом устоявшая перед разложением.
Мы подняли крышки остальных гробов. В четвертом покоилась Агафья, «скверная монахиня». Я сразу же узнал ее – это она бежала мимо моего дома, преследуемая толпой разъяренных мужчин; она – женщина с портрета в ризнице. Стоящий рядом архивариус тихо спросил:
– Как думаете, среди этих останков должна быть и сама Агафья?
– Конечно. Вот она – я ее узнаю. Глядите, до чего лучше остальных она сохранилась. Сразу видно – те просто трупы, а она…
Доктор Хольцбок взял меня за руку.
– Мы должны как можно скорей выбраться из этого коридора, – сказал он. – Воздух здесь наверняка отравлен гнилостными эманациями. Вперед!
Мы прошли немного дальше. Еще тридцать шагов, и нам пришлось остановиться. Часть потолка обвалилась и засыпала коридор. По моим расчетам, мы находились под улицей и, судя по всему, потолок рухнул совсем недавно – видимо, в результате толчков, вызванных телегами, вывозившими обломки старого здания. Поскольку существовала опасность, что потолок может провалиться и в других местах, я тут же распорядился пробить ход с улицы, тщательно все изучить и предпринять меры предосторожности, чтобы воспрепятствовать какому-либо несчастному случаю. Потом мы возвратились в склеп. Я убедился, что мои наблюдения были верны. Она действительно выглядела не так, как три другие монахини. Кожа ее была упругой, нежно окрашенной кожей живого, здорового человека; лоб гладкий, блестящий. Она все еще была прекрасна, и в свете свечи мне показалось, будто ее лукавые глаза украдкой следят за нами из-под полуприкрытых век.
Когда мы добрались до ризницы, мне пришлось сесть. Я тяжело дышал, мои колени сотрясала дрожь.
– А знаете, почему я тоже уверен, будто одна из тех мумий – сестра Агафья? – спросил архивариус. – Я узнал об этом из продолжения моей хроники. Разносимая Агафьей пагуба распространялась все дальше – и наконец горожане, дав волю своему возмущению, решили расправиться со «скверной монахиней» ужасным способом. Ее подстерегали, чтобы убить. Но опасность словно бы подхлестнула ее авантюрные пристрастия. Она безумствовала, как никогда ранее, и, странное дело, находила множество защитников среди молодых людей, слепо влюбленных в нее. Они пребывали под властью ее чар, она полностью подчинила себе их тела и разум. Но однажды вооруженные люди подошли к самым стенам монастыря и потребовали вывести сестру Агафью. Они грозились взять обитель штурмом и сжечь, если ее не выдадут. Настоятельнице пришлось вести переговоры с этим народным ополчением – она пообещала наказать Агафью и попросила три дня отсрочки. Более рассудительным в толпе удалось убедить остальных, и предложение приняли. Когда же через три дня толпа опять пришла к монастырю, настоятельница заявила, что сестра Агафья ни с того ни с сего захворала и преставилась. В самом ли деле так распорядилась судьба, или, чтобы успокоить народный гнев, было совершено убийство – не скажу, хроника об этом не сообщает. Если учитывать время, когда все это происходило, – приходится признать, что любое могло случиться. Однако едва ли такое решение наболевшего вопроса разрядило ситуацию. Хотя состоялись похороны, и в землю зарыли гроб, в чем все могли убедиться, и был там установлен камень с именем