Карл Штробль – Лемурия (страница 40)
– Приступим же! – задиристо кричит он. – Скоро рассвет – нам нужно расправиться с этим пари до утра!
– Я высоко ценю ваше искусство, мастер Шпрингер, – заверяет его шестой. – Я, хоть вы и не подозреваете об этом, был-таки в том заведении в Нюрнберге – и видел вас, можно сказать, в действии. Признаю – на пустой желудок вы вполне способны меня одолеть. Но сейчас-то вы уже успели кой-чего перехватить за этим столом, посему я вправе усомниться в вашей готовности противостоять мне. Вы хоть отдаете себе отчет в том,
– Шнапс… превосходное лавандовое вино… три бычьих голени, двенадцать кусочков сыра, сготовленный из молочного поросенка ковалочек и десяток сваренных вкрутую яиц! И это – не считая хлеба.
– Это вы думаете, что перехватили тут деликатесов. Но на самом деле вы – пьяница, одураченный шнапсом! – пировали жиром вашего покойного деда и селезенкой почившей бабки. А еще – перебродившим мясом мертвых псов: есть тут, в полях, одно местечко, куда со всей округи собачники сносят своих отслуживших свое, так сказать,
Внезапное озарение убеждает жестянщика в том, что дьявол ему не врет. Его мутит. Волна тошноты вздымается из желудка, куксится в горле скользким комочком – да там и застревает. Комочек набухает, разрастается в полноценный ком, становится трудно дышать. Шпрингер вскакивает и бегает по комнате, отчаянно ревет и рычит. Он впивается когтями в стены и раздирает лицо окровавленными пальцами. Он обезумел, и глаза его мечут неподдельные искры.
– Все так! Все так! – причитает он.
– Ячмень выколосился, а лен осеменился, – сообщает Дьявол очень низким голосом. Ему почти жаль человека, наделенного таким ценным талантом.
Шпрингер вскакивает на стол, хватает нож и вонзает его себе в живот. Прокручивает его в ране изо всех сил. Брюшная стенка выпучивается наружу. Желудок рвется и пыхает в комнату смрадным облачком, кишки сползают на пол. Вонь, коснувшаяся ноздрей бедного Шпрингера, убеждает: внутри он весь прогнил, и никакое лекарство от этого не поможет. – Все так! – выкрикивает он, падает ничком – и испускает дух. Шестой поднимается. Его черная фигура почти заполняет весь дом. Он оглядывается по сторонам, и его губы перекашивает жуткая усмешка.
– Славно, славно мы резвились, – мурлычет он и направляется к двери. Перед тем как выйти, он задерживается на секунду рядом с окаменевшей служанкой – на ее вытянутой руке все еще извивается серый змеиный хвост. Размахнувшись, он залепляет этой фигуре пощечину – и фигура рассыпается, будто кукла, слепленная из печной сажи. За окном рассвет пробивается сквозь лес. На востоке виден нездоровый желтый свет. Кровавый хлыст в небе вспыхивает на секунду – и меркнет. Шестой вдруг припадает на четвереньки, змеей выворачивается из своего солдатского обличья – ржаво звенит, катясь в сторону, рапира, выпадает из широкополой шляпы перо. Голое тело ощетинивается косматой шерстью, куцый хвост вырастает из основания хребта. Зверь торжествующе воет – и убегает в лес. Остальные оборотни отвечают ему издалека. А в Гольденштайне старый брюзгливый колокол звонит, призывая к утренней мессе.
Скверная монахиня
Как-то ночью я внезапно подскочил в своей постели, вырываясь из омута глубокого сна – в первое мгновение подивившись тому, что вообще жив. Еще бы – весь день я трудился, исследуя и демонтируя руины иезуитской коллегии, и домой возвратился совершенно без сил. Ворча, я улегся на другой бок и попробовал вернуться к Морфею; но тут раздавшийся в ночи крик неописуемого ужаса сотряс меня до основания, погубив всякую надежду. Да, несомненно, кричали от ужаса – тут-то я и вскочил с кровати, силясь собраться с мыслями. Как нередко бывает с людьми, разбуженными в потемках, я первое время не мог сообразить, где дверь, а где – окно. Наконец я вспомнил, что могу спать лишь в одном положении: голова к северу, ноги к югу; старая странная привычка. Значит, дверь справа, окно – слева. Рядом со мной в спокойном, тихом отдохновении невинного ребенка забылась моя жена. С минуту я прислушивался напряженно, потом – лег опять, пытаясь убедить себя, что мне послышалось. Уснул я лишь часа через два.
Днем времени на анализ ночных переживаний у меня не отыскалось; я карабкался по развалинам коллегии, скакал тут и там, надзирая, как проходят доверенные мне работы. Солнце палило немилосердно, пыль от разрушаемых стен комом вставала в горле. Как и каждый день, ровно в одиннадцать прибыл доктор Хольцбок, директор местного архива, чтобы оценить успехи. Его очень интересовала разборка старинной постройки, чей возраст восходил ко временам основания города; поскольку предметом его исследований выступала история страны, он ожидал от вскрытия этого «тела» немалых откровений. Мы стояли на большом дворе и наблюдали, как рабочие ломают первый этаж центральной части здания.
– Я уверен, – заявил Хольцбок, – что мы найдем немало интересного, когда доберемся до фундаментов. На призраки прошлого действует сила, подобная земному притяжению, – она их притягивает к земле. Я даже не могу передать вам, как очаровывают меня старинные строения, обладающие столь богатой историей, как наше. Вначале – купеческое подворье, затем женский монастырь, крепость иезуитов и наконец коллегия, занимающая довольно большую территорию старого, окруженного крепостными валами города… Думаю, стены эти засвидетельствовали немало; они пропитались всякими проявлениями жизни, и много кто оставил на них след. Из этих пластов и слоев, чья очередность отмечает само течение времени, можно вычленить
Так говорил фанатичный архивариус, пока кирки крушили крепкие стены. Наверху открылись аркады, и мое воображение тотчас же нарисовало вереницы купцов, монахинь, иезуитов, проводивших время своих жизней под серым сводом этих аркад, нависших поверх нас. Доктор Хольцбок продолжал страстный монолог, а я, будучи не в силах противиться романтическому искушению, твердо решил навестить руины ночью при случае. Хотелось самому проникнуться их потусторонним очарованием и подружиться со здешними духами. Этой ночью я проснулся резко, точно так же, как и прошлой, и через несколько секунд услышал ужасный крик. Я уже был готов к этому и попытался выяснить, откуда он донесся. Но в решающий момент меня обуял необъяснимый страх, и я так и не смог удостовериться, где кричат – у нас дома или на улице. Вскоре мне показалось, будто я слышу снаружи топот бегущих людей. До утра я прометался в беспокойном полусне, пытаясь найти объяснение странным звукам. Когда за завтраком я поделился впечатлением от ночного происшествия с женой, она сперва посмеялась, но потом с беспокойством заметила:
– Мне кажется, ты стал слишком нервным с тех пор, как начал работать на демонтаже коллегии иезуитов. Может, возьмешь несколько дней отдыха? Пусть тебя кто-нибудь заменит. Ты слишком уж переутомился – надо получше заботиться о собственном здоровье!
Но я сказал, что останусь. Все-таки немного страсти архивариуса Хольцбока – страсти искателя артефактов прошлого и любителя старины – передалось и мне. Жене удалось от меня добиться лишь обещания, что я разбужу ее, если мой сон вдруг опять будет прерван. Что ж, грядущей ночью так и произошло. Я с тревогой потряс жену за плечо, и она тоже встала. Мы сидели рядом в кровати, когда раздался крик – пронзительный, абсолютно ужасающий, – снизу, с тротуаров.
– Слышишь? – обмершими губами вымолвил я. – Вот же… вот оно!
Жена зажгла свечу и посветила мне в лицо:
– Господь всемогущий, да на тебе лица нет! Но… о чем ты? Никакого крика не слышно!
Я был так возбужден, что повысил голос:
– Тише, тише! Вот, вслушайся – опять… кто-то бежит по улице! – Изумляясь тому, что на ее лице аршинными буквами вырисовалось непонимание, я схватился за голову: – Ты что, и впрямь ничего не слышишь?
– Ни звука, душа моя!
Я бессильно откинулся на подушки. Вспотевший, измученный, как после тяжелой физической работы, я был не в состоянии успокоить взволнованную жену, осыпавшую меня вопросами. Когда под утро она наконец заснула, я понял, что мне нужно сделать, чтобы не потерять рассудок. Днем я великолепно владел собой – мне даже удалось убедить жену, что я полностью оправился. За ужином я подшучивал над своими ночными галлюцинациями и обещал, что буду спать до утра и не стану принимать близко к сердцу крики и шумы на улице. Я даже поклялся ей по окончании особо ответственных работ незамедлительно попросить о долгом отпуске. Однако едва я услышал спокойное дыхание жены и понял, что она спит, я встал и оделся. Мне не хотелось, чтобы нелепые мысли затенили мое сознание, поэтому я взял «Критику чистого разума» Канта и попытался углубиться в безжалостную суть логики. Но незадолго до полуночи меня охватило беспокойство, и я уже не мог читать дальше. Внимание без моего на то соизволения ускользало от страниц философского труда – на него воздействовала мощная, незнакомая мне сила. Я встал и тихо вышел на улицу. Меня сразу же стало трясти, точно в лихорадке, – вот-вот я увижу сам, кто или что издает эти звуки! Вжавшись в нишу ворот, я ждал. Мне необходимо было собрать все свое мужество, но я решил покончить любой ценой с ночным наваждением, а единственный путь к этому – выяснить уже наконец, что происходит. На расстоянии двадцати шагов горел газовый фонарь, освещая часть тротуара перед домом. Какой-то студент, видимо, хвативший лишнего, брел по противоположной стороне. Он остановился у ворот прямо напротив меня и после нескольких неудачных попыток открыл их. Вновь наступила тишина… Внезапно ее разорвал крик! Снова отступив во мрак, я схватился за стальную ручку, ожегшую мне ладонь смертным холодом. В отчаянии, не помня себя от страха, я поискал укрытия; несмотря на то что я не запирал ворота, открыть их по новой мне не удалось. Я уже слышал на улице грохот шагов, издаваемых, похоже, немалой толпой, и совсем рядом со мной что-то промелькнуло – я даже не успел разобрать, является ли это чьей-то тенью, или сам человек прошмыгнул в двух шагах от меня. Впрочем, при должном разумении выходило следующее: когда фигура была подле меня, она оказалась невесомой, но сразу вслед за этим появилось полное впечатление ее