Карл Штробль – Лемурия (страница 22)

Внезапно барон указал рукой в направлении нашего движения и произнес:

– Корабль.

Я поддался обману и повернул голову, чтобы взглянуть через плечо. В тот же миг я почувствовал, что лодка покачнулась, и не успел я моргнуть глазом, как пальцы барона уже сжались железной хваткой на моем горле. Он вскочил и навалился на меня всем телом; от неожиданности атаки я не смог устоять и рухнул навзничь. Вода, взметнувшаяся из-за борта лодки, предательски плеснула мне в лицо. Я понимал, что погибну, если не сброшу барона с себя. Постепенно мне удалось добиться определенного преимущества. Используя приемы джиу-джитсу, искусства японской борьбы, я заставил его отпустить мою шею, пережав ему артерии, и наконец вывернул ему руку так, что мог бы легко сломать ее, если бы он сделал еще хоть одно движение. Этот болевой прием заставил его опомниться – барон растерянно посмотрел на меня и отпустил. Мне никогда не удастся доказать того, что я скажу, но, верьте мне или нет, я видел перед собой совершенно незнакомого человека. Наружность барона Латцманна изменилась в такой степени, что я не мог признать его в напряженно застывшем напротив противнике. Лицо его стало отталкивающим, глаза впали, зрачки странно закатились. Теперь я мог полностью выпрямиться и отбросить его от себя; барон ударился спиной о скамейку для гребца. Я высоко поднял весло и занес его над головой Латцманна.

– Позволите себе еще что-то подобное, и я размозжу вам череп, – гневно крикнул я.

Мой образ действий отличался, быть может, чрезмерной резкостью, но в нем я видел единственную надежду на спасение. Не утаю, однако, что я не переставал презирать самого себя за эту грубость и в глубине души считал барона как нельзя более правым. Мне ужасно хотелось возвратиться назад в Триест и вернуть глубокое душевное спокойствие. Пребывая во власти внушения, я тогда твердо верил, что за исполненное повеление меня ждет какая-то славная награда.

Итак, я поступал наперекор внутреннему убеждению, схватившись снова за весла и начав активно грести. Вы не можете себе представить, что испытывал я при этом глубочайшем раздвоении моей личности. Я боролся сам с собой, и по неведомым мне причинам над моим лучшим «я» одерживало победу «я», в тех обстоятельствах казавшееся наихудшим.

Барон сидел на дне лодки с поджатыми под себя, на восточный манер, ногами и выл, точно дикий зверь. Ложь, обеспечившая ему успешное нападение на меня, неожиданно воплотилась в жизнь – ибо вдали показалось судно, шедшее нам наперерез.

Я понял, что легче всего будет положить конец внутренней борьбе, бушевавшей во мне, если я препоручу себя кому-то еще. Я начал окликать судно. Оказалось, что это катер рыболовов, следующий после ночной работы в открытом море из Капо д’Истрии. Рыбаки приняли нас на борт. Собрав последние силы, я потребовал от капитана судна поклясться, что он ни за что не переменит курс и не послушается никого, кто попробует подбить его на это. Последнее, что я запомнил, – как наблюдал за матросами, привязывавшими нашу лодку к якорной цепи. Потом, спустившись в каюту, я рухнул на койку и вмиг погрузился в тяжелое, мертвенное забытье без грез и сновидений.

Когда я проснулся, было уже позднее утро. Я слышал шум жизни на берегу. Саднящее чувство, будто я не исполнил серьезный долг, все еще не оставляло меня. Но все ж теперь его можно было как-то принять – я уживался сам с собой, не казался себе таким законченным мерзавцем, как прежде. Пошатываясь на ходу, я поплелся на палубу и первым делом осведомился, как поживает мой друг барон. На это мне отвечали изумленными взглядами и смешками. Тогда я как можно настойчивее повторил вопрос. Со слов очевидцев все складывалось так, будто я сам отослал барона на лодке в Муджу. Побывав в моей каюте, он якобы получил от меня чрезвычайно важное поручение, требовавшее безотлагательного исполнения. Когда я стал утверждать, что все это – неправда, капитан судна посмотрел на меня с состраданием, пожал плечами и ушел по своим делам.

Я побежал к тому концу настила, откуда была видна привязанная спасительная лодка.

Но ее там больше не было! Барон подчинился таинственному внушению. И, как вы все знаете, судьба его остается туманной, ибо никто его больше не видел – барон исчез без следа. Дальнейшие события вам известны из газетных отчетов. В Капо д’Истрии я решил не задерживаться. На третий день после случившегося я увидел в газетном некрологе знакомое – собственное – имя вместе с именем барона Латцманна. Признаюсь, странно смотрелся этот текст в траурной рамке! Впоследствии в полиции пытались выяснить, кто оплатил это объявление – вдруг это могло помочь напасть на след преступников. Но все усилия прошли даром; дальнейшее расследование осложнилось еще и тем, что мне пришлось заступить на свою вахту на крейсере. Что до меня… ну, скрывать бесполезно: я сильно хворал! Чувство отторжения собственной натуры долго терзало меня, пусть и не с прежней силой, а иногда выливалось в припадки такой безжалостной силы, что я буквально молил об избавлении через смерть. Некий коварный недуг тихо подтачивал меня. Невидимая зараза поразила мои душевные силы и перекинулась позже на тело. Пришлось мне взять увольнительную. Сейчас я, вне всяких сомнений, на пути к поправке – хотя эта проклятая слабость…

Мне остается прибавить к этому рассказу моего друга (каковой я тотчас же записал, по возможности, дословно), что лейтенант Карл Инфангер скончался-таки в разгар ноября сего года – то есть приблизительно через шесть месяцев после пережитых им событий.

Маринешку

Случай свел нас с профессором Гернгрубером в саду загородного дома нашего посла – на тематической «японской» вечеринке, под сенью бумажного дракона, увешанного с ног до головы фонариками. Пестрое чудовище с оскаленной мордой таращилось на профессора и плевалось отблесками фонариков на его лысину, пока тоскливые трели сямисэнов эхом разносились в ночи. Мы столкнулись, и он рассыпался в извинениях. Я сразу понял, что передо мной немец – это же я из нас двоих, отдавив ему ногу, должен был извиняться! В остальном, как я узнал впоследствии, он был силен как медведь – ибо практиковал все виды спорта. Крепости его ребер, полагаю, позавидовала бы и стальная решетка. Его бедра напоминали пару надутых до отказа автомобильных шин. Книжная премудрость отнюдь не сделала этого замечательного человека неспособным засадить кому-нибудь кулаком в живот – и тем не менее он извинялся перед человеком, наступившим ему на ногу. Профессор ничего не мог с этим поделать – таков уж наследственный порок уроженцев Пассау. Позже мы выпили несколько бутылок пива и пару бокалов шампанского. Так наша дружба и состоялась; окна души распахнулись навстречу друг другу. Оказалось, профессор Гернгрубер находился в Румынии по научным делам. Университет направил его собирать материал для работы над книгой по цыганскому языку. Этот труд должен был стать самым научным и основательным из всего, что когда-либо было написано на эту тему. Много лет спустя я увидел два толстых тома, названные Гернгрубером «набросками». «Если вот так у него выглядят наброски, – подумал я тогда, – страшно представить, каким тогда должен быть окончательный вариант». Само собой, Гернгрубер прибегал лишь к самым передовым методам в своих исследованиях – и даже вооружился фонографами и пластинками, чтобы получить аутентичные записи «живого» цыганского языка. В тот период в румынском обществе было модно интересоваться игрой на арфе. Арфа играла при румынском дворе ту же роль, что и флейта в свое время в Сан-Суси. Поскольку королева любила сиживать у арфы в своих чудных струящихся одеждах и играть, извлекая звонкие трели, на всех светских приемах, включая «японские» чайные церемонии в лучших домах Бухареста, находились подражательницы Кармен Сильвы. Скромно прикрытые оборками платьев коленки попирали стан арфы, и нежные девичьи пальцы выпутывали из струн плаксивые звуки, якобы возносившие владетелей тонких душ к самым звездам (и даже выше!) своей неземной гармонией. Наигравшись, дамы отыскали нас в закутке, где мы откупоривали очередную бутыль шампанского. Фройляйн М., казавшаяся столь воздушной за инструментом, оказалась, увы, напрочь лишена легкости в светской беседе, но слушать ее пришлось все равно. Когда мы улизнули от несносной дамы, я сообщил профессору Гернгруберу:

– Я знаю, о чем вы думали, слушая рассуждения фройляйн М. о лесах и цыганах.

– Вот как? – спросил он удивленно. Догадаться было не так уж и сложно – все, о чем думал профессор, всегда отражалось на его лице. Поскольку в ту ночь мы делили радости и страдания друг с другом и, обмениваясь своими планами на ближайшее будущее, поняли, что оба намереваемся проехать один и тот же район в румынских лесистых горах, вполне понятно, почему мы решили объединиться в совместную экспедицию. Партнерство после двухчасового распития шампанского обычно не отличается долгой жизнью – чаще всего на следующее же утро его перечеркивает какое-нибудь более существенное обязательство, и при более поздних случайных встречах лишь смутно знакомая улыбка напоминает, что когда-то в прошлом вы кому-то клялись в вечной дружбе. Но профессор Гернгрубер презирал, как оказалось, любое легкомыслие и предельно серьезно относился даже к клятвам, данным в полуночном подпитии. Пришлось мне в последующие дни основательно изучить карты и закупиться всем необходимым для похода. Я, смешно думать, не мог покинуть Бухарест, покуда мы не договорились о точном дне и часе нашей встречи!