Карл Штробль – Лемурия (страница 24)
– Вы знаете, – признался я профессору позже, когда мы обсуждали произошедшее за бутылкой вина и пытались как-то упорядочить знания, полученные об этих людях, – зеркала и мне самому кажутся весьма зловещими штуками. Тема двойничества представляется мне очень тревожной… Наблюдать собственную копию в натуральную величину – в виде иллюзии, исчезающей, стоит только отойти в сторону, – в глубине души это и для меня пугающий опыт! Мы слишком привыкли к зеркалам, и только поэтому позволяем им копировать нас. И смотрите-ка – живут на земле люди, уверенные, что Бог скрывается в зеркале… как загадочно!
– Возможно, в ваших словах есть какой-то мрачный смысл, – размышлял профессор. – Обезьяны, например, очень удивляются, когда видят свое отражение в зеркале, а когда они его переворачивают, то ничего позади не находят. От этого – всего один когнитивный шаг к страху перед зеркальным отражением. Человечество отражено в зеркале культуры… зеркало – краеугольный объект оптики, творец ее законов… У него есть свои правила, свое место в мире и свой внешний вид. Еще один когнитивный шаг – и впору уже не обезьянам, а нам с вами пугаться, ибо мы прекрасно знаем, что своими объяснениями и законами мы ничего на самом деле не объясняем и не обосновываем. Этим цыганам именно неясность творческого потенциала зеркала внушает страх! Они видят божественное вмешательство в том, что из небытия пустого стекла вдруг появляются силуэты, которых раньше не было… и если образ пропадает – это ли не символическая смерть? Их квазихристианская доктрина отчасти обусловлена страхом, увы. Но не скрыта ли в ереси этих людей философия такой глубины, какую мы попросту не осознаем?..
Видно, что профессор был склонен превозносить своих цыган и их мысли – впрочем, будь оно иначе, стал бы он изучать их язык? В тот вечер мы долго беседовали на эту тему, а на следующее утро произошло нечто такое, что заставило нас возобновить раздумья. После завтрака пришел старейшина и уселся на пол подле нашего стола. Он, казалось, пребывал в каком-то торжественном настроении. Он долго молчал; часто случалось, что он составлял нам компанию, не произнося ни слова, так что мы поначалу не обращали на него внимания. Я встал, чтобы взять свое ружье, и вдруг он заговорил. Медленная, напыщенная манера его речи, столь отличная от рядовой, выданной скороговоркой невнятицы, разожгла во мне любопытство. Я наблюдал, как изумление расползлось по лицу чутко внимающего цыгану профессора – но вскоре его затмила веселая улыбка.
– Подумайте только, чего он хочет! – воскликнул Гернгрубер. – Требует отдать ему все наши «божьи стеклышки». Все, какими располагаем. Что скажете, а? Очевидно, этот пожилой господин является своего рода верховным жрецом своего племени и считает себя уполномоченным собирать все зеркала, находящиеся в пределах его досягаемости, помещая под свою охрану.
Я счел его требование несколько неуместным и резко высказался на немецком. Даже не зная слов, старик прекрасно уловил интонацию – и его она явно ошарашила. По сетке его морщин прошла дрожь; белая борода затрепетала, а сизый клубень над ней побледнел, словно рука судьбы ухватила старика за нос. Меня его проблемы не особо волновали, так что я перекинул ружье через плечо, свистнул своему псу Велизару и ушел в лес. Когда я вернулся вечером, Гернгрубер вышел мне навстречу, улыбаясь.
– Представьте себе, старик снова был здесь и снова потребовал зеркала. Я думаю, он опасается за свой священнический престиж – как может кто-то, кроме него, владеть этими «божьими стеклышками»! Кто знает, сколько зеркал он уже собрал, в каком святилище их спрятал, каким диким его фантазиям они служат. Старик сделался до того наглым, что пришлось сделать ему внушение!
В тот вечер я был слишком измотан, чтобы вступать в долгий разговор о зеркалах. Когда человек десять часов подряд блуждает по непроходимым горно-лесистым тропам, самые несуразные причуды товарищей оставляют его более равнодушным, чем кусок холодного мяса и теплый плед. Мой сон был глубоким и напрочь лишенным снов. На рассвете меня разбудил толчок – профессор тряс меня за плечо.
– Слушайте, – сказал он, – моего зеркала для бритья нет на месте. Я хочу побриться и не могу найти его. Может, вы взяли его по ошибке?
– Зачем мне зеркало для бритья, профессор? Я, как и вы, отращиваю бороду.
– Тогда его украли! А ваше на месте? Я вывернул наружу все карманы: обнаружились часы, компас, зубная нить, ключ от чемодана… но мое зеркало исчезло – вероятно, пополнив потайную коллекцию «божьих стеклышек».
Мы переглянулись – и выдали практически в унисон:
– Нужно поговорить с Маринешку.
Я не упоминал о рекомендованном нам помощнике до настоящего времени, поскольку считал делом первостепенной важности рассказать немного об обычаях и характерах лесных жителей, в чьем обществе мы гостили, – а позже, как лучше раскроется ход нашей авантюры, вернуться и к Таки. С Таки Маринешку вышло вот как: из внимательного, услужливого и трудолюбивого юноши он превратился в сущего лентяя-проходимца. То ли потому, что профессор, в нашей экспедиции выступающий за главного, был слишком добр, чтобы приструнить этого юнца, то ли потому, что общение с упадочным лесным народцем пробудило в нем дикаря – факт оставался фактом. Если Таки в чем-то и проявил себя, то лишь в ничегонеделанье. Никаких выдающихся качеств, помимо обжорства, за ним не водилось, и единственное, в чем я был точно уверен, – этот тип непременно солжет, чтобы покрыть какую-нибудь свою промашку. Мы давно уже поняли, что в его лице заполучили скрытого врага. Мы заметили, что иногда теряется мелочь, чтобы с тихим звоном осесть потом в его карманах; когда мы посылали его в ближайший город за припасами, он обсчитывал нас самым беспардонным образом. Каждая из этих поездок за покупками занимала три-четыре дня и была настолько утомительной, что мы предпочитали быть обжуленными, а не уходить из леса на столь долгий срок. С цыганами он установил доверительные отношения. Мы знали, что Таки бесплатно раздавал им нашу еду и со своей ненасытной прожорливостью участвовал в их банкетах с ежами, жареными ящерицами и супами на еловых иголках. Не было никаких сомнений в том, что он выходец из этой темной первобытной общины – он ощущал себя их родичем и выучил язык леса почти так же быстро, как профессор. Наша терпимость делала его все более и более дерзким, и однажды так случилось, что по просьбе его друзей наши зеркала ночью исчезли. Его имя одновременно прозвучало на наших устах, но не успели мы его произнести, как немецкая совесть профессора овладела им, и он начал размышлять. Мы знали, что наши слуги были незлобивыми, чуть глуповатыми, но безупречно честными – их преданность зиждилась на неотступной почтительности. Их нельзя было заподозрить в покушении на наше имущество; к тому же они были болгарами и у них не было языкового родства с нашими цыганами. То, что это был не старик и не кто-то из деревенской банды, легко было понять по тому, что Велизар не залаял. Пес ложился у входа в палатку между моим спальником и мешком профессора и непременно накинулся бы на любого подозрительного незнакомца, осмелившегося приблизиться. Значит, круг подозреваемых сузился до Таки Маринешку – и профессор уведомил об этом последнего со всей строгостью, на какую только был горазд. Хотя он, по понятным причинам, был рассержен тем, что его зеркало для бритья, самый важный предмет ухода за собой, пропал, его тон предельной суровости все же оставался мягким, словно свежее масло, и подлый Маринешку, и бровью не поведя, все отрицал с бесстыжей улыбкой. Моя кровь закипела, я оттеснил профессора в сторону и повернулся к Таки лицом. Уже не помню, что я ему сказал, но это наверняка было что-то куда более резкое, чем упреки профессора, – и, полагаю, я махал кулаками у его лица, ибо до сих пор помню его глаза, потерявшие свой наглый блеск. Я уже не помню, что меня так разозлило, что я влепил ему пощечину, – но это случилось; и белки глаз Таки раскраснелись от полопавшихся сосудов, а радужка потемнела, походя на тонкий, чрезвычайно напряженный обод вокруг черной, зловещей ямы зрачка.
Таки Маринешку вскрикнул, убежал и больше не появлялся в течение всего дня. Если мы думали, что запугали его, то ошибались. Цыгане, похоже, считали, что после похищения наших «божьих стеклышек» мы остались без потустороннего покровительства – а значит, бояться нас больше ни к чему. Их желание стянуть у нас еще что-нибудь возросло стократ, и Таки Маринешку с еще большим усердием услуживал их жадности, так как она удовлетворяла его жажду мести. И ночи не проходило, чтобы что-нибудь не пропадало – полотенце, какой-нибудь инструмент, доля провианта, укромно припасенного в палатке. То тут, то там украденное добро всплывало в стане цыган. Время от времени то Гернгрубер находил одну из своих рубах на дикаре с лицом, изъеденным оспой, то я подмечал компас в серебряной оправе среди безделушек восьмилетней девочки. Цыгане нагло «отсвечивали» краденым добром, без особого сопротивления позволяя нам снова отбирать его силой, ибо, похоже, их доктрина утверждала, что отнятие – мать собственности. Стычки такого рода с сущими дикарями – дело, конечно, позорное и недостойное… Будь мы сейчас в Африке, я бы считал себя вправе наказать их по всей строгости, навести порядок и спокойствие хоть бы и при помощи публичных порок. Но мы-то в правовом европейском государстве! Стоит ли играть с местными в «законников», возмущать все население против нас и создавать бог весть какие дипломатические проблемы? Профессор признал – не представляй обнаруженная нами культура интерес для него, он бы и сам проголосовал за окончание экспедиции. Смутившись, он прочитал мне целую лекцию об исключительном и уникальном составе языка этого народа.