Карл Штробль – Лемурия (страница 26)
От внезапной догадки, иглой пронзившей голову, я вздрогнул и в следующий же миг помчался в лагерь, сопя от напряжения. Там двое наших слуг возились у костра. В кастрюльке варилось мясо, в маленьком синем чайнике кипела вода. Двумя яростными ударами я отправил котелок с мясом и чайник в огонь, а затем услышал два коротких вскрика и дикое шипение. Клубами повалил дым и обжег мне лицо. Двое слуг стояли на коленях у тлеющих углей, на которых потрескивали куски мяса, и смотрели на меня снизу вверх с выражением людей, которым в следующую секунду отрубят голову.
– Что вы творите? – взревел профессор. – С ума сошли, что ли?
– Велизар только что умер! – наконец выдавил я пересохшей гортанью.
Гернгрубер с ходу не уловил смысла в моих словах. Его брови над круглыми глазами поднялись высокими дугами.
– Велизар попил из источника. Маринешку отравил наш источник!
Я оказался прав: возле излива мы обнаружили разрытую землю, а под слоем мха, этого природного фильтра, – желтоватый порошок с тяжелым запахом. В сам же скальный желоб кто-то подложил маленький желтый шарик в испещренном мелкими дырочками пакетике, плотно закрепленном на камне. Наша питьевая вода протекала через отравленный мох, и в желоб для верности подбросили какую-то гадость! В тот вечер профессор окончательно решил, что с него хватит, а нам пора убираться. Он практически закончит свою работу, как только мы посетим пещерных цыган – в сторону их стана было три дня ходу, – поэтому ничто не мешает нашему отъезду. Мы наскоро собрались, запаслись провизией, оружием и пластинками для фонографа – и двинулись в путь. Один слуга вышел с нами, неся звукозаписывающее оборудование и оружие, а другой остался караулить обстановку в лагере. Мы миновали горные ручьи, пенящиеся у крутых скал, осторожно ступая по мостам без перил, непрочно связанным из двух-трех стволов, поваленных поперек пропастей. Нас обступали желто-серые насыпи из песчаника, напоминавшие видом своим стены какого-то сказочного города. Далее мы осторожно шли вдоль уступа горы через болото, и наш слуга однажды провалился в топь по самые колени.
На второй день перед нами протянулась глиняная стена высотой в сто метров, которая казалась гладко срезанной, словно лопатой великана. Только приблизившись к ней, можно было увидеть старые морщины, прорытые текущей водой, и человеческие норы у подножия чудовищной пустоши. Тут, в горах, уцелел кусочек первобытного мира – самого грязного, самого жалкого из ранних миров человечества, – и можно было подумать, что находишься в гостях у своих предков, на границе обезьяньих владений, если судить по темноте, сырости и ужасающей грязи жилищ. В широко разветвленном лабиринте пещер стоял непередаваемый запах, как в разлагающихся внутренностях дракона. Все это было так далеко от современности, так напоминало каменный век и угрюмые рожи питекантропов, что казалось, будто мы с профессором совершили путешествие во времени – и стоим у истоков цивилизации. Пещерные цыгане, безусловно, показались самыми странными и потерянными Богом человеческими существами в этом румынском лесу. Удивительно, но их обличие я нашел более привлекательным, чем у их родственников в лесу. В пещерах жили ловкие сухопарые мужчины и женщины, обладавшие странной, будоражащей красотой, где будто смешались египетские и римские черты – острый профиль царицы Нефертити, лоб, подбородок и плечи Вибии Сабины из Римского национального музея. Несмотря на то, что они росли в грязи, эти девушки каким-то образом производили впечатление грациозных и чистых, и только когда их молодость проходила, они подчинялись естественному закону происхождения и окружающей среды – увядающие, измученные женщины обращались в уродливых ведьм в первобытном тряпье. Под нашими пристальными взорами они самозабвенно и тщетно ластились, показывая наготу своих гибких, отливающих бронзовым блеском тел сквозь лохмотья одежды. Они сбивались в кучу, хихикали и, казалось, чего-то ждали от нас. Вскорости мы с профессором узнали, что, по мнению девушек, можно от нас получить. Гернгрубер уже час работал со своим блокнотом и теперь пригласил всю компанию в самую просторную пещеру – нечто вроде парадного зала или подземной рыночной площади этой тоннельной деревни. В зал вошло с полсотни человек, теснясь и толкаясь. На стенах здесь висели чадящие факелы из сосны. Как и в логовах троглодитов в Оверни, на разровненном потолке из глины виднелись грубые рисунки животных и людей, сделанные красной охрой. Прямо напротив нас, в центре толпы, собралась группа примерно из двадцати молодых девушек – они натыкались друг на друга грудями, смеялись и раскачивались взад-вперед, как большие цветы. Мужчины тем временем молчали с поистине индейской серьезностью. Громче всех болтали старухи, будто игроки на ипподроме. Все вытянули шеи, когда наш слуга достал из мешка фонограф и установил на полу пещеры. Метод профессора заключался в том, что сначала он проигрывал своим испытуемым пару пластинок – чтобы они могли услышать несколько историй, легенд или стихов на своем родном языке или на другом, но родственном. Там ему было легче объяснить им, что от них требуется, – не приходилось отлавливать сказителей и песнопевцев поодиночке. Но на этот раз, прежде чем профессор успел объяснить свою цель, одна из старух, явно потеряв терпение, выскочила вперед и выдернула из толпы за руку хорошо сложенную девушку. Та подступила к фонографическому раструбу вплотную и у всех на глазах начала раздеваться, сбрасывая один истлевший покров за другим. Профессор, казалось, потерял дар речи и повернулся ко мне в сильнейшем смущении. Что я мог сказать? Я-то ни слова по-цыгански не понимал. Не зная, должен ли я устремить свой взгляд на обнаженную натуру передо мной или опустить его, я развел руками.
Профессор тем временем сумел восстановить какое-никакое самообладание. Отведя старуху в уголок, он прямо потребовал от нее разъяснений. Ее компаньонки, смахивающие на ведьм с шабаша, болтали все так же нагло и громко. Тут подали голос и остальные, и вот уже целый хор перекрывал слабый голос моего ученого спутника. Его перекрикивали все кому не лень, и шансы на контакт цивилизаций истаивали прямо у меня на глазах. После четверти часа упорной борьбы профессор, обливаясь по́том, вернулся ко мне. Я тоже слегка нервничал, ожидая внятных объяснений.
– Представьте себе! – воскликнул проф взволнованно. – Ох, это неслыханно! Кто бы мог подумать!
– Что такое?
– Нас приняли за… нет, подождите. Я спросил, почему девушка разделась. И старуха ответила мне, что это для того, чтобы «показать товар лицом». «Но зачем? – спрашиваю я. – Я просто хотел бы записать ваши голоса, ваши истории, сказки и песни. Потом я отвезу их в Германию и напишу об этом книгу». «Значит, ты не хочешь купить здесь девушек?» – спрашивает она.
– Купить девушек!
– О да, мой друг, они сочли нас белыми работорговцами. Кажется, каждый год люди с такими помыслами навещают эти забытые богом места, далекие от всякой культуры, – ну и покупают себе местный молодняк. Потом они продают их в Бухаресте, экспортируют – или бог весть что делают… и теперь старухи возмущаются и не понимают, зачем мы к ним явились, если не за этим!
Старухи были по-настоящему разочарованы – и, по-видимому, оскорблены в лучших чувствах. Сердитая болтовня становилась все громче и громче; только мужчины хранили спокойствие, потому что, согласно племенным обычаям, такой род торговли относился к исключительно женским делам. Девица, стоявшая перед фонографом, насмешливо пожала плечами и снова облачилась в грязное тряпичное платье. Старуха – ее мать, как вдруг дошло до меня, – еще долго продолжала неистовствовать перед профессором. Реализовать наши научные намерения на практике оказалось трудно, и Гернгруберу пришлось много говорить и сделать в три раза более щедрые, чем обычно, денежные пожертвования, чтобы получить пару жалких записей на пластинку. Когда мы вышли из лабиринта пещер обратно в лес, нам показалось, что мы вынырнули из первобытных глубин времени в настоящее. Я уже собирался сказать что-то чрезвычайно социально-политическое, когда почувствовал, как меня схватили за руку. Обернувшись, я увидел у своего плеча узкое личико девушки, раздевавшейся перед фонографом. Ее носик трепетно втягивал воздух, губы были мягкими и чудесно изогнутыми, и она произнесла что-то, что звучало прекраснее и мелодичнее всего, что я когда-либо слышал на языке ромалэ.
– Она говорит, что хочет погадать вам по руке, – перевел профессор.
От ее пальцев тепло перешло к моим. Она очень осторожно разогнула мою ладонь и повернула ее линиями кверху. Затем она долго и пристально рассматривала очертания моей кожи, а я тем временем с каким-то волнением смотрел на эту мило склоненную головку и на белый пробор, разделяющий черные волосы. Не поднимая головы, девица пробормотала какие-то мрачно звучащие слова. Я вопросительно уставился на профессора.
– Ну, – уклончиво отозвался он, – она предсказывает вам что-то неприятное. Иного и ожидать не стоило…
– Просто скажите, что именно.
– Ну… болезнь и смерть. Да глупости все это!
Я уже почувствовал на своих губах улыбку превосходства, как вдруг девица плюнула мне в ладонь, злобно взвизгнула и с хохотом бросилась к ближайшему пещерному жерлу. Я застыл с протянутой рукой и слюной, стекающей меж пальцев. Мы с профессором, оба – честные эрудиты и люди культуры, чувствовали себя застрявшими на необитаемом острове. Было ли виной тому наше поражение от пещерных людей или предчувствие будущих сюрпризов, не ведаю – но мы вернулись с нашей экскурсии довольно смиренно, ожидая, что какие-нибудь скверные дела и впрямь случатся с нами. Выдохнув, мы обнаружили, что наши палатки стоят на прежнем месте, и услышали от оставшегося слуги, что без нас тут ничего примечательного не творилось. Тут, казалось бы, впору расслабиться, но мы не чувствовали себя так комфортно, как прежде. В нашу палатку будто вполз какой-то враждебный и тревожный дух. Совсем рядом с нами словно бы таилось