Карл Штробль – Лемурия (страница 28)
Когда я долго смотрю на эти слегка волнистые, дисперсно-разноцветные полоски, мне кажется, будто они образуют причудливые буквы под слоем прозрачного льда; но залегли они так глубоко, что глаз едва может их различить. Передо мной – застывший мир небывало восхитительных форм, полный, при всей своей инертности, ощущения
Посередине задней стены, на расстоянии нескольких пролетов от пола, прикреплена литая табличка из меди, украшенная простой надписью:
АННА ФЕДОРОВНА ВАСИЛИССКАЯ
ПРЕСТАВИЛАСЬ 13 МАРТА 1911 ГОДА
Гроб с ее телом был опущен в шахту под полом и затем опечатан. Узкая щель ведет из мраморной камеры наружу. Кладбище залито солнечным светом августовского дня. Тут, внутри, прохладно. Воздух все еще немного гуляет у входа, принося с собой волну тепла и аромат цветов. Время от времени мимо с жужжанием пролетают пчелы; или синяя мясная муха на мгновение задерживается перед щелью – но затем внезапно улепетывает по воздуху прочь. Все эти звуки насекомой жизни, витающие среди могил, не могут, впрочем, затмить ровный, низкий, распространяющий по округе гармоничные вибрации гул – голос Парижа неподалеку, пульс сверкающего города, полного трудов, удовольствий и страстей. Но все труды, все услады и чувственные всплески я оставил за порогом кладбища. Теперь я здесь, в сумрачных пределах Пер-Лашез. Границу моего нового дома определяет вход в гробницу, весьма широкий для щуплого мужчины вроде меня. В течение года он будет для меня единственным окном во внешний мир, откуда видны только могилы и памятники. Но я могу довольствоваться и таким видом. Если я наклонюсь вперед, то смогу увидеть чудесную, проникновенную работу Бартоломео прямо справа от себя. На ум попросту не идет другой такой впечатляющий и явственный памятник извечно неугасимой любви. Я вижу две поникшие, сломленные и отчаявшиеся фигуры – и Врата Смерти выглядят радостно в сравнении с ними! Вижу, как эти бедолаги сходятся – и милуются во тьме, простирающейся далеко за пределы их ограниченных умов и тел. Я вижу, как Мужчина взирает в лицо Року, сильный или лишь кажущийся таким; и Женщина, застывшая рядом, разделяет этот взгляд на врага с бесконечным доверием.
О да, мне не будет скучно в мраморном склепе, даже если мне придется провести тут целый год! В склепе я подобен аскету Иерониму в изгнании – с одной лишь разницей: мне отсюда слышен Париж! Я вдыхаю аромат цветов, распускающихся среди могил… у меня – тонкий, восприимчивый к возвышенному дух и, равно как и у Иеронима-аскета во времена оны, никакой стесненности в книгах, письменных принадлежностях и бумаге; в уединении этом я и сотворю свой Великий Труд. Он, конечно, не богословский, как у Иеронима, он – научный. Здесь я изложу свои мысли об энтропии и распаде материи, приходившие мне в голову на протяжении последних десяти лет, и проработаю детали удивительной новой научной системы, способной прославить мое имя в веках.
Чего я на самом деле хочу? Разве я уже не исполнил все свои желания? Разве я, бедный студент-самоучка, уже не провел независимое исследование? Оно стало возможным лишь благодаря любви – и затягиванию пояса под угрозой голодной смерти… О, здесь у меня будет время завершить работу. Никто мне не помешает отныне. Не с кем будет говорить – кроме прислужника, приносящего мне еду дважды в день. Мне здесь не дозволены ни дружба, ни любовь, но я не беспокоюсь о хлебе насущном – ведь мадам Василисская обеспечивает меня всем необходимым. Она даже составила меню на неделю – и, насколько я могу судить на третий день моего отшельничества, оно не оставляет желать лучшего. Дама, у чьего гроба я приютился, кое-что смыслит в хорошей еде. Смысл мне что-то приукрашивать, упоминая об этом? Мне нравится есть так много и так вкусно… Увы, я несколько зациклен на еде; каждый ее прием для меня сродни новому опыту. Уж слишком я долго голодал, чтобы не оценить по достоинству фаршированную курицу, маринованный язык с замечательным польским соусом и иные виды малороссийских закусок. Я также чувствую себя совершенно здоровым и знаю, что этого благосостояния хватит на весь год моего заключения. Затем, по истечении года, я получу от покойной мадам Василисской небольшую сумму в двести тысяч франков. Это большая сумма! С ней мне не придется расстилаться перед издателями, отчаянно гримасничающими вместо того, чтобы ответить на вопрос по поводу опубликования моего труда. Естественно, книгопечатники подняли бы на смех нищего академиста, принесшего им на растерзание фундаментальное исследование, способное сбить спесь с пустоголовых авторитетов во Французской академии наук; но с такими-то деньгами я попросту
Эта мадам Анна Федоровна Василисская, должно быть, казалась странным предметом обстановки – да простит меня милостиво моя благодетельница! – и сумасшедшей курицей в гораздо большей степени, чем мы, исконные парижане, или любая из ее соотечественниц. У меня имеется несколько вполне определенных представлений о том, какой была мадам, – представлений, основанных на ее портрете и рассказах соседей.
Я думаю, она была своего рода императрицей Екатериной, полной жадности к жизни, ухватывающей ее во всех ее проявлениях – от самых утонченных до самых что ни на есть звериных. Она была богатой русской, владела несметным имуществом где-то в пыльных степях; но жить переехала сюда – к вересковым пустошам и бескрайним хлебным полям Парижа. В течение многих лет, прежде чем перебраться сюда, она угнетала своих крестьян и, развлечения ради, плодила мелкие интрижки. Именно здесь она надеялась сполна насладиться той жизнью, какую дома могла получать лишь в малых дозах. Именно это, как мне кажется, я прочитал в выражении ее лица после того, как мне показали ее портрет и оставили с ним на час в соответствии с положениями ее последней воли и завещания – это произошло сразу после того, как я заявил о своем твердом желании выполнить все пункты ее завещания в суде. Так вот, госпожа Василисская не представляла для художника особых трудностей в выборе одежды. Она не предстала обычной дамой, одетой в белое, красное или зеленое, каких можно увидеть десятками повсюду, – эта леди предпочла позировать, так сказать, без единого лоскутка на теле. Она стояла перед окном, нагая с головы до пят, и любой сказал бы, что у нее прекрасное тело. Ее лик отличался строгой, но уже увядающей красотой женщины за рубежом пятидесятилетия – острые, холодные глаза под великолепными дугообразными бровями, крупный русский нос и полный, чувственный рот с кроваво-красными губами; крепкие белые зубы – можно скорее почувствовать, чем увидеть, ее холодную усмешку, настоящую усмешку Джоконды. Художник придал рукам своей модели необычную форму – пальцы странно длинные и заостренные… из-за весьма странного расположения теней они напоминали когти коршуна.
О, глядя на этот портрет, можно было только представить, какое небывалое счастье и безумную любовь, должно быть, вкушала эта женщина, будучи молодой. Этот портрет стал хорошим подтверждением того, что рассказывали о ней соседи. Естественно, как только я решил заработать двести тысяч франков, я навел о ней справки – ну право же, не обитать же мне целый год в склепе совершенно незнакомой дамы! Желательно все-таки знать, кому ты каждый день желаешь спокойной ночи.
Мне поведали множество странных историй о ней – но о самом впечатляющем, боюсь, все же умолчали. В общем-то, неудивительно – когда делишься дикими небылицами, над тобой смеются; вдвойне обидно, если все в означенных небылицах – правда от первого и до последнего слова, и даже располагая лекалом науки, не подкопаться к набору диких фактов!
Мадам Василисская, как и следовало ожидать, по-своему любила изобразительное искусство. В ее поместье, например, содержалась целая галерея картин от Гойи до Ван Гога. Все без исключения – жанровые полотна; пейзажи, натюрморты и портреты, казалось, не привлекали ее. По соседству с полотнами мастеров нашли приют изделия из тончайшего фарфора – Афродиты, Нимфы, Наяды, Галатеи и Грации, исполненные мастерами из Севра, Вены, Майсена, достойные Нимфенбурга. Они были расставлены таким образом, что свет фривольно играл на округлых гладких формах изящных статуэток влюбленных дев и дам, чьи хрупкие руки овивали порученные им свечи и листы зеркального стекла – перед коими другие богини, отлитые из несовершенной плоти, могли прихорашиваться накануне встреч со своими кавалерами. Но мадам Василисская не тратила свою любовь на одно лишь искусство. Она также отчаянно стремилась к жизни, и ее потребности были очень активными, жесткими и гротескными. К ней, как и к Екатерине Второй в свое время, тянуло мужчин – в первую очередь молодых. Она нередко выходила из дома в мужской одежде, чтобы бродить по улицам – в поисках бог знает каких приключений. Иногда она снимала номера в большом отеле и устраивала великолепные вечеринки: наполовину придворные балы, наполовину оргии. После них, как я знал, Париж взбудораженно гудел еще несколько дней! Иногда ее любовные потребности выражались в жестокости, и никто из ее прислуги не мог выносить это подолгу. Она любила втыкать длинные иглы в плоть своих горничных или внезапно обжигать их раскаленным углем. Молодые парижанки, конечно же, к такому обращению привычны не были – но, будь на их месте ливийские или персидские рабыни, быть может, все складывалось бы иначе… Не менее странной вышла история с учеником пекаря. Однажды мадам Василисская положила глаз на молодого подмастерья, приносившего выпечку под ее порог. У него была красивая длинная шея, и мадам спросила юношу, позволит ли он трижды укусить себя в это место. Мешочек, набитый звонкими монетами, сделал недоуменного молодчика куда более сговорчивым… но уже после второго укуса он с воплями рванул прочь, до того ему стало плохо. С тех пор он зарекся когда-либо снова наведываться к дому этой дикой женщины. Таков портрет моей благодетельницы. Интересная особа, что и говорить. Думаю, теперь вы понимаете, с какими чувствами я ступил под своды ее склепа. Под гладким холодным мрамором здесь нашел приют на редкость горячий темперамент.