Карл Май – Том 11. Из Багдада в Стамбул. На Тихом океане: рассказы (страница 81)
— Господин, это время скоро наступит, и я не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь в этой жизни. И я тем более не хочу отдаляться от тебя сейчас, в преддверии большой разлуки.
Он встал и вышел, чтобы прекратить дальнейшие разговоры на эту тему.
Сборы не заняли у меня много времени. Нам с Халефом достаточно было оседлать лошадей. Надо было лишь отыскать Линдсея, чтобы поставить его в известность о наших планах. Когда я навестил его, он как раз вернулся из поездки в Буюкдере. Он встретил меня радостно-обиженно, произнеся при этом:
— Добро пожаловать! Плохой человек! Были в Бахаривекей и меня с собой не взяли. И что же теперь вам надобно?
— Сэр, я должен сообщить вам, что больше не живу в Бахаривекей.
— Вот как? Отлично. Перебирайтесь ко мне, мистер!
— Спасибо, завтра утром покидаю Константинополь, поедете со мной?
— Ага… Поеду!
— Дело нешуточное — предупреждаю сразу!
— Это меня как раз радует. Но почему так быстро, ведь вы только-только обосновались в милом гнездышке.
Я рассказал ему вкратце все, что произошло за эти дни. Когда я закончил, он кивнул и сказал:
— Слава Богу, что этот парень получил по заслугам. Оба других тоже свое получат. С удовольствием поехал бы с вами, но занят, не могу.
— Чем же это, сэр?
— Был в консульстве и встретил двоюродного брата — тоже Линдсея, но не Дэвида. Он собирается в Иерусалим, но ничего не понимает в путешествиях и попросил меня составить ему компанию. Жаль, что вы не сможете. Сегодня вечером зайду к Мафлею, попрощаюсь.
— Это все, что я хотел вам сказать, сэр. Мы с вами за несколько месяцев наворочали такого, чего многие не сделали и за несколько лет. Будем помнить только доброе и надеяться на встречу.
— Да, до встречи! Да! Расставание — плохое дело, — сказал он, взявшись одной рукой за нос, а другой протирая глаз. — Но меня интересует одно: что будет с конем?
— С каким?
— С жеребцом.
— А что с ним станется? Я на нем еду.
— И в Германию с собой возьмете?
— Пока не знаю.
— Продайте его, сэр! За него много дадут. Подумайте! Если он вам пока нужен, привезите потом в добрую старую Англию. Я торговаться не буду, заплачу сколько скажете.
Этот разговор был мне неприятен. Что мне, бедному литератору, было делать с таким конем? На родине обстоятельства не позволили бы мне пользоваться скаковой лошадью. Продать? Подарок шейха хаддединов? А кто будет новым хозяином вороного? Содержать его я не мог, продавать тоже. Ага, придумал. Надо найти коню, не раз спасавшему меня в трудных ситуациях, достойного хозяина. Он должен жить не на холодном севере, а на равнинах юга, в местах, где родился, у хаддединов. Поскольку мы вечером договорились встретиться, я не задержался у Линдсея. Я еще раз сходил в посольство и переговорил с консулом. Тот сообщил, что цирюльник из Ютербога больше не доставляет ему хлопот по причине смерти. Удалось узнать, что он родом из Тюрингии и на счету у него несколько преступлений. Я все равно посочувствовал молодому человеку, который при своих выдающихся способностях мог бы многое сделать, направь он их в нужное русло.
Консул проводил меня до дверей. Мы еще стояли у выхода и обменивались вежливыми словами, как вдруг мимо нас проскакали двое всадников. Я не обратил на них внимания, но один из них притормозил, и второй вынужден был сделать то же самое. Консул, попрощавшись, ушел в дом, а я собирался идти по своим делам, но услышал:
— Машалла, не верю своим глазам! Эмир!
Кто-то меня звал. Я обернулся. Оба всадника были офицеры. Один из них был тот самый миралай, чьих посланцев я сегодня столь вежливо принял, а второй, в том же ранге, был тот адъютант, которого я захватил в плен, когда он шпионил у езидов, и который мне потом был весьма благодарен. Я подошел и сердечно пожал ему руку.
— Салам, эфенди! — приветствовал я его. — Ты еще помнишь слова, которыми я напутствовал тебя при расставании?
— А что ты говорил?
— Я говорил: «Может статься, увижу тебя миралаем». И Аллах исполнил мою просьбу. Из
— А знаешь, кому я этим обязан?
— Нет.
— Тебе, эмир. Езидов стала притеснять центральная власть, а наместник Мосула был оштрафован, как и другие.
— Приму от всего сердца. Но, к сожалению, сегодня я в Стамбуле последний день. Утром рано уезжаю.
— Куда?
— В Европу. Я достаточно поездил по Востоку, изучил обычаи и нравы, мне есть что рассказать читателям — из того, во что они и поверить не могут.
Эти слова были произнесены мной не без умысла — его спутник почувствовал укол, поскольку сказал:
— Я сегодня посылал к тебе еще раз, но тебя не было. Ты разрешишь навестить тебя?
Я ответил прохладно, совсем не так, как только что разговаривал с его коллегой:
— Я приму тебя, хотя время меня сильно поджимает.
— Когда?
— Я могу только в ближайший час, позже нет.
— Аллах керим! И вы друг друга знаете? Тогда мы приедем вместе!
Он пожал мне руку, и мы расстались. Уж кого-кого, а его я совсем не надеялся встретить!
На обратном пути мне нужно было еще кое-что прикупить для предстоящей поездки. Я был уверен, что наш хозяин возьмет на себя все траты, связанные с вояжем, но не хотелось злоупотреблять его добротой. Халеф, узнав, что я встретил насир-агаси и он собирается к нам, очень обрадовался. Он тут же стал заготавливать трубки и суетиться не по делу, а также всячески давал мне понять, что миралая, чьего, посланца мы сегодня продержали у дверей, надо принять по первому разряду, потому как он придет с нашим другом и знакомым.
И часа не прошло, как оба офицера приехали к нам в гости. Приняли их очень хорошо. Разговор крутился главным образом вокруг наших переживаний в этом доме. Я рассказал также о моей встрече с
Уже когда мы расставались, он вспомнил, что нужно поговорить о деле.
— Эмир, — сказал он, — завтра в газете что-то будет опубликовано. Нельзя ли это отменить?
Я пожал плечами и медленно проговорил:
— Ты мой гость, эфенди, а я привык оказывать почести всем гостям, но позволь мне сказать тебе откровенно. Если бы не я, тебя бы не было в живых. То, что совершил, я сделал как человек и христианин, и за это мне не нужно вознаграждения, но ты это не принял во внимание. Вместо этого ты обращался со мной как с одним из твоих солдат, а сегодня ты присылаешь мне этого юзбаши, который еще имеет наглость приказывать. Ты не должен на меня за это сердиться. Просто я не привык, чтобы со мной обращались как с теми, кто посещал дом грека ради сомнительных удовольствий. Думаю, что вчера сделал больше пользы, нежели причинил вреда. Не знаю, сможешь ли ты исполнить одну мою просьбу.
— Говори!
— Своим спасением ты обязан другому человеку. Он жил рядом и указал мне на отверстие, через которое я тебя и похитил. Ты приказал сжечь эти постройки и тем самым лишил его всего. Если ты дашь этому человеку хоть маленькую надежду, то навсегда останешься в моей памяти как великодушный и добрый человек.
— А где живет этот храбрец?
— Бедолага делит кров с хозяевами этого дома.
— Позови же его!
— Охотно!
Я послал Халефа за Барухом, и они вместе предстали пред нашими очами. Миралай окинул его холодным взглядом и спросил:
— Это твои вещи сожгли вчера вечером?
— Да, господин, — тихо проговорил тот.
— Вот, возьми, купи новые.
Он залез в кошелек и вытащил какую-то сумму — по положению его пальцев я понял, что небольшую.
Барух поблагодарил и хотел уходить, но я задержал его.
— Стой, Барух Шебет бен Барух Хереб. Покажи, что ты получил. Да простит эфенди мое любопытство — я просто хочу посмотреть, чтобы поблагодарить его.
Это были две золотые монеты: одна 50, а другая 20 пиастров, то есть около 14 марок в пересчете на наши деньги. Более чем скупо. Я не исключал такую возможность, что миралай вчера, прежде чем дал приказ грабить дом, забрал из дома все имевшиеся там ценности, обследовав карманы убитых. Доказать это я не мог, но знал, как действуют господа подобного рода.
Поэтому я спросил его:
— Ты вернул себе три тысячи пиастров, эфенди?