Карл Кнаусгорд – Юность (страница 56)

После того вечера для него существовала лишь Кристин. На второй день нового года Ингве уехал в Берген, и дом без него опустел, но лишь на день или два, потом я привык, и жизнь продолжалась, как и прежде, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону, со всеми непредсказуемыми событиями, наполняющими любую жизнь, одни из которых ведут к запертой двери или в пустую комнату, а другие разворачиваются во всю свою мощь лишь много лет спустя.

Мы с Эспеном устроились на местное радио. Наша программа выходила раз в неделю — мы ставили свою любимую музыку и разговаривали о ней. Я убеждал всех знакомых слушать нас, и многие из них действительно следовали моему совету. Довольно часто в школе или автобусе кто-нибудь комментировал наши слова или пластинки, которые мы ставили. «Радио 1» было маленькой радиостанцией, а «Нюэ Сёрланне» — некрупной газетой, но благодаря им у меня появилось чувство, будто я куда-то двигаюсь.

Работа на радио заставляла меня оставаться после уроков в городе. Возвращаться домой, чтобы потом опять ехать в город, смысла не было, и в то время у меня вошло в привычку заходить к бабушке с дедушкой. Проголодавшись, я больше полагался на них, а не на папу, и к тому же, приходя к папе, я никогда не знал, готов он меня принять или я ему в тягость.

Однажды, поужинав у бабушки с дедушкой, я пошел на радио, где мы с Эспеном обсудили программу и сделали трансляцию, потом сел на автобус и слушал музыку на всем долгом пути домой, включая последний километр, и настолько ушел в себя, что едва замечал одетый в белое мир вокруг; добравшись до дома, снял наушники, открыл дверь, разулся, повесил куртку и заглянул на кухню, чтобы перекусить.

Мама смотрела телевизор на втором этаже. Услышав меня, она выключила его и спустилась вниз.

— Ты нас слушала? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Нас так смех разобрал — это неловко вышло, или ничего?

— Нет, просто забавно. Но знаешь, пока тебя не было, бабушка звонила.

— И что?

— Разговор, к сожалению, получился неприятный. Она сказала… Она попросила, чтобы ты больше не приходил. Сказала, что ты вечно голодный, что ты неряшливый и вечно клянчишь у них деньги.

— Что?.. — переспросил я.

— Да, — кивнула мама. — Она сказала, что заботиться о тебе должна я, а не они. Это мое дело. И они не хотят, чтобы ты туда приходил.

Я заплакал. Сдержаться я не смог — с такой силой нахлынули слезы. Я отвернулся от мамы, лицо у меня глупо перекосило, я закрыл его руками и, сам того не желая, зарыдал.

Достав из шкафа кастрюлю, я налил туда воду.

— Ты тут ни при чем, — успокоила меня мама, — ты же понимаешь. Это из-за меня. Это они меня хотят уязвить.

Я поставил кастрюлю на плиту. Слезы застилали глаза, и я опять поднес руку к лицу и опустил голову. И снова громко всхлипнул.

Она ошибалась, я это знал, дело было во мне. Я же был там, видел, как они молчат, как им неловко, я это кожей ощущал, и в какой-то мере их понимал.

Но я ничего не сказал, лицо перестало корчиться, я несколько раз глубоко вздохнул и вытер рукавом свитера глаза. Опустился на стул. Мама садиться не стала.

— Я ужасно зла, — сказала она. — Я, по-моему, никогда еще так не злилась. Ты их внук. И тебе сейчас трудно. Они обязаны тебя поддержать. Несмотря ни на что.

— Мне не трудно, — возразил я. — Все у меня отлично.

— Вокруг тебя почти никого нет. И те немногие, кто у тебя остался, не имеют права от тебя отворачиваться.

— Все у меня отлично, — повторил я, — не бери в голову. Я и без них прекрасно обойдусь.

— Тут я согласна, — сказала мама. — Но они отталкивают собственного внука! Подумать только! Неудивительно, что твой отец с ними так мучается.

— А ты не думаешь, что это его рук дело? — спросил я.

Мама посмотрела на меня. На моей памяти она еще ни разу так не сердилась. Глаза у нее метали молнии.

— Нет, не думаю. Если, конечно, за эти полгода он в корне не изменился.

Она села.

— Есть и еще кое-что, — сказал я, — ты этого не знаешь. Они подарили нам с Ингве по сто крон на Рождество. Я обещал передать деньги Ингве, но потратил, а потом забыл. А когда мы после Рождества к ним приехали, все раскрылось.

— Но Карл Уве, — мама вздохнула. — Да даже если бы ты и забрал эти деньги, нельзя же тебя из-за этого отталкивать. Они не имеют права тебя наказывать.

— Но ты же понимаешь, — сказал я. — Они разозлились, это ясно. И бабушка права — она меня кормит каждый раз, когда я к ним захожу. И дает мне деньги на автобус.

— Ты ничего плохого не сделал, — сказала она. — И не думай больше об этом.

Но не думать я, разумеется, не мог. Ночью через несколько часов я проснулся, когда мороз постепенно сковывал мир за окном, а стены дома и лед на реке внизу потрескивали от холода. Лежа в темноте, я размышлял обо всем хладнокровнее и отстраненнее. Не хотят меня видеть, и ладно, не увидят. Я к ним ходил не ради себя и, если ходить не буду, ничего не потеряю. Решение больше к ним не ходить казалось сладостным. Даже когда они будут лежать на смертном одре, я к ним не пойду. И даже на похороны, когда они умрут, тоже не приду. Не то что папа, который в моем детстве порой не общался с ними месяц или два, а затем возобновлял отношения, словно ничего и не произошло. Нет, я от своего решения не отступлюсь. Никогда больше к ним не приду и разговаривать с ними не буду.

Они сами этого захотели, значит, так тому и быть. Мне родители отца не нужны, это я им нужен, а если они этого не понимают, так им и надо.

Как-то раз ближе к вечеру я сел на поезд и в одиночку поехал в Драммен, где в том же зале, что и за год до этого U2, выступали Simple Minds. Я был в восторге от их нового альбома, звук у них получился незабываемый, а композиции — такие роскошные, что тогда осенью я то и дело их переслушивал. Пожалуй, альбом получился несколько коммерческим, да и композиции недотягивали до предыдущего, New Gold Dream, но мне он все равно нравился. Сам концерт, правда, меня разочаровал, в основном потому, что Джим Керр, успевший здорово растолстеть, едва не прекратил концерт, когда какой-то фанат забрался на сцену и сорвал у него с головы красный берет. Керр подошел к краю сцены, опустился на корточки и заявил, что, если ему не вернут берет, они играть не станут. Я собственным ушам не поверил, и с тех пор мне стало все равно, — какими бы хорошими ни были у них песни, для меня Simple Minds ушли в прошлое.

В Кристиансанн я вернулся ночным поездом. Автобусы уже не ходили, а на такси до дома было дорого, поэтому Унни разрешила мне переночевать в ее квартире. Ключи она мне дала, так что оставалось лишь открыть дверь. Сойдя с поезда, я через полчаса добрался до квартиры, вставил ключ в замок, аккуратно повернул его и осторожно вошел. Квартира была обставлена в духе пятидесятых-шестидесятых, две комнаты, кухня и ванная, из окон гостиной открывался вид на город. Я здесь уже бывал два-три раза — мы с папой у нее ужинали, и мне тут понравилось, квартира показалась мне замечательной. На стенах висели картины, и, хотя я не очень любил керамические чашки и плетеные коврики в стилистике партии «Венстре», это было очень в стиле Унни, это я и отметил тогда — гармоничность ее квартиры.

Унни застелила для меня диван простыней и положила одеяло. Я взял с полки книгу — «Последний викинг» Юхана Бойера, прочел несколько страниц, выключил свет и уснул. На следующее утро проснулся я от того, что Унни готовила на кухне завтрак. Я оделся, а Унни накрыла на стол в гостиной и принесла туда яичницу с беконом, чай и горячие булочки.

Мы проболтали все утро. В основном обо мне, но и о ней тоже, о ее отношениях с сыном по имени Фредрик, который неохотно мирился с папиным присутствием в жизни Унни, а еще о ее работе учительницей и о том, как ей жилось в Кристиансанне, пока она не познакомилась с папой. Я рассказал ей про Ханну и про то, что после окончания гимназии хочу стать писателем. Прежде я об этом никому не рассказывал, потому что и сам себе в этом не признавался. А сейчас словно само вырвалось. Я хочу писать, я хочу стать писателем.

Когда я ушел оттуда, в школу идти было поздно, поэтому я сел на автобус и поехал домой. Низко в небе висело холодное солнце, поля были голыми и мокрыми. Я радовался, но меня слегка мучила совесть: откровенность в разговоре с Унни казалась предательством. Но чего именно, я не знал.

Через пару месяцев, в начале апреля, мама уехала на выходные — отправилась в Осло, навестить подругу, — и я остался дома один.

Когда я вернулся домой из школы, на кухне меня ждала записка:

Дорогой Карл Уве,

Береги себя — и не обижай кота.

Обнимаю,

На ужин я приготовил яичницу с котлетами, а потом, выпив чашку кофе и выкурив сигарету, устроился в гостиной с учебником истории и погрузился в чтение. Природа еще не стряхнула с себя то странное межвременье, какое бывает между зимой и весной, когда поля пустынны и мокры, небо серо, а деревья голы, все существует не само по себе, а точно заряжено тем, что вот-вот настанет. В то же время все, кажется, уже начало меняться, невидимое под покровом сумрака, но разве не теплее стал воздух в лесу? Разве не слышны там первые птичьи трели после нескольких месяцев тишины, лишь изредка прорезаемой вороньим или сорочьим криком? Разве уже не прокралась сюда весна, словно готовя сюрприз для друзей, разве не затаилась она где-то здесь, чтобы в любой момент разлиться зеленью и выплюнуть в воздух листья и насекомых?