Карл Кнаусгорд – Юность (страница 57)

Я ощущал ее — приближающуюся весну. И, возможно, поэтому не находил себе места. Посидев час за книгой, я встал, прошелся по дому, впустил кота, который тут же направился к миске с едой, и вспомнил о Ханне. Не успел я одуматься, как уже держал в руках телефонную трубку и набирал ее номер. Услышав меня, она обрадовалась.

— Сидишь дома в пятницу вечером? — удивилась она. — На тебя непохоже. Чем занимаешься?

Вообще-то на меня это было еще как похоже, но я, пожалуй, слегка перехватил, рассказывая о своих ночных похождениях, и теперь Ханна иначе меня не представляла.

— К экзамену готовлюсь. Я один дома, мама только завтра вернется. И еще… мне что-то скучновато стало. И я про тебя вспомнил. Что делаешь?

— Да ничего. Тоже скучаю.

— Ясно, — сказал я.

— Если хочешь, могу к тебе приехать, — предложила она.

— Приехать?

— Да! Я же права получила! Будем чай пить и болтать до ночи. Давай?

— Отличный план. Но ты и правда сможешь приехать?

— А почему нет-то?

— Не знаю, — ответил я. — Тогда приезжай! Увидимся!

Через полтора часа к нам во двор заехал старенький зеленый «жук», который Ханне одолжила сестра. Я сунул ноги в ботинки и бросился ее встречать. За рулем она смотрелась нелепо — это пришло мне в голову, едва машина вырулила из-за холма. Для меня вождение ассоциировалось с движениями и жестами, совершенно не сочетающимися с ее чуть неловким девичьим очарованием. Нет, она делала все как положено, но было в этом что-то еще, отчего в крови у меня пузырьками забурлила радость. Ханна остановила машину возле двери в гараж и вышла. На ней были черные брюки-стретч — однажды я сказал, что в них она невероятно секси. Ханна улыбнулась и обняла меня. Мы прошли в дом, я приготовил чай и поставил музыку. Мы немного поболтали, она — про свою школу, я — про свою. Поделились смешными историями о наших общих знакомых.

Но разговор не клеился.

Мы смотрели друг на друга и улыбались.

— Когда я сегодня утром проснулся, мне и в голову не пришло бы, — сказал я, — что вечером сюда приедешь ты.

— Мне тоже, — призналась она.

Над холмом пролетел самолет, и дом будто бы задрожал.

— Низко пролетел, — сказал я.

— Да, — она встала. — Я сейчас вернусь.

Я закурил, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Вернувшись, она остановилась перед дверью в сад. Я поднялся, подошел к ней и, встав позади, бережно обнял ее за талию. Она положила руки на мои.

— Красиво здесь, — сказала она.

Внизу текла река, блестящая и черная, она вышла из берегов и залила футбольное поле, так что над водой остались лишь грубо сколоченные ворота. Над долиной сгустились сумерки. В домах на той стороне загорелся свет. По стеклу перед нами стекали капли.

— Да, это точно. — Я развернулся и прошел в гостиную.

У нее есть парень, она верующая, а я — лишь хороший друг.

Она уселась в плетеное кресло, убрала со лба челку и поднесла к губам чашку с остывшим чаем. Губы — вот что в ней, наверное, было самым красивым, они мягко изгибались, а верхняя чуть выступала, словно не желая повиноваться остальным чертам, правильным и чистым. Впрочем, возможно, что и глаза, которые иногда казались мне желтыми, потому что в лице ее сквозило нечто кошачье, хотя я, разумеется, ошибался: глаза у нее были серо-зелеными.

— Уже поздно, — сказала она.

— Но ты же не торопишься? — спросил я.

— Вообще-то нет, — ответила она. — У меня завтра никаких особых дел нет. А у тебя?

— Нет.

— А когда твоя мама возвращается?

«Твоя мама» — так могла сказать только Ханна, в ней словно еще сидели остатки детства, словно оно не успело из нее окончательно выветриться.

Я улыбнулся.

— Твоя мама? Ты так говоришь, как будто мне десять лет.

— Ну ладно, твоя мать! — поправилась она.

— Она только завтра вечером вернется. А что?

— Да я вот думаю, может, переночевать у тебя? Я в темноте водить не люблю.

— А что, тебе можно?

— Что — можно?

— Переночевать тут?

— А почему нет?

— Во-первых, у тебя парень есть.

— Уже нет.

— Что? Это правда? Почему же ты ничего не сказала?

— А я тебе, друг мой, не все рассказываю, — она засмеялась.

— Но я-то тебе обо всем говорю!

— Это верно. Но то, что мы расстались, тебя не касается.

— Еще как касается! Как раз меня это и касается! — не отставал я.

Она покачала головой.

— Нет? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

Это «нет» предназначалось мне, иначе не истолкуешь. С другой стороны, я уже давно от нее отступился. Прошло много месяцев с тех пор, как она перестала занимать все мои мысли.

Она поджала ноги, и кресло скрипнуло.

Ханна мне нравилась. И мне нравилось, что она здесь, в нашем старом доме. Что мне еще надо?

Мы просидели так еще час, пока темнота за окном не сделалась непроницаемой и в стекле не осталось ничего, кроме отражения гостиной.

— Совсем поздно уже, — сказал я. — Ты где спать будешь?

— Не знаю, — протянула она. — Может, в твоей комнате? — она улыбнулась. — Я в незнакомых домах одна не люблю спать, — сказала она, — особенно тут. Вы же почти в лесу живете!

— Ладно, — согласился я. — Принесу матрас.

Я взял матрас с кровати Ингве и положил его на полу рядом со своей кроватью. Принес одеяло, подушку, простыню и пододеяльник и заправил постель, пока Ханна чистила внизу, в ванной, зубы.

В комнату она вошла в трусах и футболке.

У меня перехватило горло.

Под футболкой так отчетливо вырисовывалась грудь, что я не знал, куда девать взгляд.

— Ну вот, — сказала она, — я готова. А ты что, зубы чистить не будешь?

— Буду, — я старался смотреть ей в глаза. — Сейчас пойду.

Когда я вернулся, Ханна сидела за письменным столом и смотрела на фотографии, которые прислал мне Ингве. Фотографии были черно-белыми, и на некоторых я натужно позировал.