Карина Ли – После развода. Люби меня вопреки изменам (страница 64)
Я смотрела на неё и вдруг ясно поняла, что вот сейчас — точка. Всё. Разговор закончился. Всё, что нужно было понять о ней, я уже поняла. Всё, что она могла мне сказать, она сказала. Дальше будет только тупее.
— Всё, — сказала я. — Иди уже. У меня вечер, планы и новая жизнь. А у тебя, насколько я понимаю, очень нервный мужчина в развале карьеры. Не бросай его одного, а то опять ромашки кому-нибудь понесёт.
Я села в машину и захлопнула дверь.
Она что-то ещё говорила снаружи. Я не слушала.
Сделала только одно — завела двигатель и на секунду положила руки на руль, не трогаясь с места. Сердце стучало быстро, но ровно. Не от страха. От той особой ясности, которая приходит после окончательной мерзости.
Через стекло я видела, как Лена стоит на парковке — маленькая, злая, в светлом пальто, с идеально уложенной прической и очень неидеальной жизнью. Потом резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Вот и хорошо.
Я выдохнула и достала телефон.
Открыла заметки. Потом закрыла. Потом вдруг набрала Виту.
Она взяла сразу.
— Ну? — сказала без приветствия. — По голосу слышу, что или ты кого-то убила, или почти.
— Вторая серия “Жизнь после Воронова”, — сказала я. — Только что имела честь беседовать с Леной на парковке.
— Божечки, — простонала Вита. — Я надеюсь, хоть не скучно?
— Нет. Очень содержательно. Узнала, что я старая, неудобная и всё испортила. И что бедный Воронов всё ещё хочет вернутся ко мне.
— Ах вот оно что, — оживилась Вита. — Значит, девочку качает. Хорошо. А ты?
Я посмотрела в лобовое стекло.
— А я, Вит, согласилась пойти к Наталье Павловне.
На том конце повисла короткая тишина.
Потом она выдала:
— Вот это, мать, ты сейчас красиво сказала. Просто красиво. Всё, я тебя люблю ещё сильнее.
Я усмехнулась.
— Подожди любить. Мне теперь ещё надо дожить до завтра и не сорваться ни на кого по дороге.
— Не сорвёшься. Так, а что Лена сказала?
— Что он обо мне всё ещё думает и вернуть хочет.
Вита заржала так громко, что я даже телефон чуть от уха отодвинула.
— Конечно хочет! — выдохнула она. — Куда ж ему без живой женщины в доме? Слушай, ну это прекрасно. Значит, всё движется именно так, как надо.
— Мне, если честно, не прекрасно, — сказала я. — Мне противно. Она даже не понимает, что вцепилась не в мужчину, а в тонущую конструкцию.
— А это её выбор. Ты свой уже сделала?
Я посмотрела на свои руки на руле. Потом на отражение в тёмном стекле. Потом на пакеты на заднем сиденье. На этот совершенно обычный, будничный набор вещей после торгового центра, на фоне которого жизнь вдруг решила окончательно развернуться.
— Да, — сказала я. — Кажется, да.
— Ну и всё, — спокойно ответила Вита. — Тогда домой. В душ. Вино. И спать. А завтра едешь к тётке серьёзной и уже без этой всей падали на плечах.
Я улыбнулась.
— Спасибо.
— За что? — фыркнула она. — Я просто напоминаю очевидное. Всё, езжай уже.
— Обнимаю, — сказала я.
Мы отключились.
Я выехала с парковки медленно.
И уже на светофоре вдруг поймала себя на мысли, что всё это — звонок Натальи Павловны, моё “согласна”, Лена у машины, её злость, мои ответы — сложилось в один очень чёткий внутренний вывод.
Я больше не внутри этой гнилой, мерзкой истории.
Ещё рядом. Ещё по касательной задевает. Но не внутри.
Это, наверное, и есть самое главное.
Потому что пока ты внутри — тебя можно ранить всем: взглядом, изменой, угрозой, цветами, его памятью, прошлым. А когда ты уже вышла, всё это остаётся шумом. Неприятным, громким, иногда больным, но шумом.
И мне, хотелось не назад, а вперёд.
Даже если страшно. Даже если одной. Даже если с нуля.
Особенно если с нуля.
ГЛАВА 29
ГЛАВА 29
Оля
За несколько недель на новой работе я вдруг вспомнила, каково это — приходить утром не на место, где тебя терпят, а туда, где ты действительно нужна.
Это, оказывается, две очень разные вещи.
У Натальи Павловны всё было иначе с самого первого дня. Не теплее — нет. Она вообще не про тепло. Не мягче. Не душевнее. Но чище. Без этого липкого ощущения, что на тебя смотрят через чью-то фамилию, через чужую жизнь, через статус “жена владельца”. Здесь на меня смотрели как на человека, который должен либо справиться, либо нет. И, честно говоря, после всего пережитого это казалось почти роскошью.
Испытательный срок я прожила в режиме, который в другой жизни назвала бы изматывающим. Переговоры, тексты, международные блоки, разборы, созвоны, поездки, куча документов, в которых ошибки уже не просто неприятны, а стоят денег, людей и репутации. Но именно эта усталость мне и нравилась. Она была не от бесконечного ожидания удара. А от работы. Нормальной, взрослой, тяжёлой, но честной.
Первые дни я всё ещё ловила себя на том, что вздрагиваю от каждого незнакомого номера, от каждого письма с сухой формулировкой, от каждого внезапного приглашения “зайти на разговор”. Организм, видимо, не сразу поверил, что теперь меня зовут не на очередной круг семейной грязи, а по делу.
Потом отпустило.
Не совсем, конечно. До конца такое быстро не вымывается. Но хотя бы по утрам я больше не ехала на работу с ощущением, что меня сейчас либо снимут с проекта, либо снова вежливо напомнят, что женщина в кризисе — плохой деловой ресурс. Здесь меня грузили так, будто кризис — моя личная проблема, а не коллективный повод списать меня с баланса.
И это было правильно.
В тот день Наталья Павловна вызвала меня к себе ближе к вечеру.
Я как раз заканчивала правки по большому контракту, в котором китайская сторона пыталась вежливо, но очень по-своему, переложить половину рисков на нас и ещё сделать вид, что это взаимовыгодный компромисс. Голова уже гудела, но приятно. Когда секретарь тихо заглянула и сказала:
— Ольга Ивановна, Наталья Павловна просила вас зайти, когда освободитесь.
Я закрыла документ, сохранила правки и пошла.
У Натальи Павловны кабинет был ровно таким, как она сама. Без показной роскоши, но дорогой. Без женской “уютности”, но с идеально выверенным порядком. Всё на своих местах, ничего лишнего, и даже тишина у неё была не пустая, а рабочая. Не давящая. Собранная.
Она сидела за столом, просматривала какие-то бумаги. Увидев меня, сняла очки и кивнула на кресло напротив.