Карина Иноземцева – Дама с ребенком (страница 13)
— Михалыч? Этот тот, что у барина полы метет и в сторожке спит? Он мой родственник. — миролюбиво выдает дядя с огромными плечами. — Тоща... Не кормят? А детей как носишь? — придирчиво оглядели его темные глаза.
Да, я знаю, что мое тельце оставляет желать лучшего: доска и два соска. Одно название. Мной можно накипь оттирать в кастрюле людоеда. Одни длинные светлые волосы - моя гордость. Всегда мечтала о густой и красивой шевелюре. Видимо, купание с хлебным настоем и яйцами дает хороший результат.
— Да-да, — заинтересованно подалась вперед, отпуская ребенка. — Мне по делу к кузнецу надо.
Мужчина посмотрел на бегущего к детям Ивана и усмехнулся. Он будто оценил степень опасности и платёжеспособность.
— Оставайся на ночь. В баньке попарим. Наешься хлеба женки. У нас семеро малых и она Здорова! Восьмого носит! – сказал, будто похвалился, еще и себя по пузу ударил.
Собравшиеся мужчины его браваду поддержали и стали говорить о своих привычных делах: у кого-то корова "стелена" к ярмарке должна разродиться.
— И теленок, и молоко на продажу пойдуть.
У другого яиц заготовлено больше сотни, и все продавать собирается. У другого муки намолото, и женка с дочками пироги будет печь к ярмарке.
Единственное, что мне стало понятно и было интересно, все готовятся к ярмарке. Деревенские, как и городские, живут от ярмарки до ярмарки. Только городские промышляют сдачей комнат и мест для продажи, а деревенские сами будут торговать с приезжими купцами. И семьдесят процентов отдадут барину, ведь вся скотина взращена и выкормлена на земле хозяина. Вот и получит барин денежку, ни разу тяпку в руки не взяв.
Не знаю отчего, но я едва зубы не сточила, когда поняла, что эти добрые деревенские кормят не просто целый город, но и деньги толстосумам отдают. Ирбит, конечно, не многомиллионник и даже тысячи жителей там не наберется, но там точно больше сотни.
Но меня легко отвлекли... банькой, сытным ужином и хоть и тесным ночлегом, но каким-то уютным, теплым. Мне так и хотелось остаться в деревне. Но... Все дела я успела сделать с кузнецом за сутки, поэтому через два дня я уже отправилась в путь, дорогу. Семья Михалыча оказалась очень гостеприимной и милой.
Детей там было очень много, но все приучены к хозяйству, земле и дому. Моя наука, обучение и правильный счет, которым я обычно увлекала Ивана, здесь был никому не нужен. Считать детей обучат зимой, когда рабочие руки на поле и на ярмарке не нужны. Обучают постольку-поскольку в городском храме, куда топать почти три часа. Обычно, туда отсылают самых взрослых, перед подготовкой к женитьбе. Девочек никуда не отпускают: они дома сидят и учатся домашним делам. Только мужики учатся, чтобы читать и считать хоть немного.
Зато мои сказки про умного мышонка, который учился считать, понравилась всем.
Расставалась я с ними добрыми друзьями. Меня даже хотели откормить и выдать замуж за сына мельника (только он был согласен взять такую тощую и болезную).
Смешные и очень добрые, открытые люди.
Забрав заказ у кузнеца, который был рад со мной сотрудничать и дальше, решила возвращаться.
Правда, пришлось идти пешком, неся на спине маленького ребенка. Кажется, Иван за время гостевания подрос. Не удивительно: на свежем молочке, парующем хлебе с кашами. Он даже немного возмужал: перестал быть наивным ребенком и показывал свой характер. В деревне он бегал вслед за старшими детьми, которые вечно кого-то кормили и что-то собирали. Так же, мне в дорогу дали целую корзину подарков, чтобы передала Михалычу.
Вот только идти было трудно. Я часто останавливалась. Взяла в грязи. Спотыкалась. В конечном итоге, три часа дороги растянулись на целый солнечный день. В начале зимы солнце садится рано.
Когда я добралась до города, наступила вечерняя пора. Проходя мимо "ворот" я не заметила ни одного охранника. Зато появилась тень, которая отделилась от самой дальней стены.
— Здравствуйте, — решила присоединиться к незнакомцу и весело пройти до нужного мне адреса.
Но тень молчала.
Наверное, он думает, что я его не вижу.
— Я вас заметила. — разоблачила неудачного незнакомца. — Вы от Митрошина? — Молчит. — Зязина? — тишина. — Да нет... Чернов вспомнил о ребенке? — удивилась собственным словам.
Но тень... Начала приближаться...
Предчувствие начало вопить, дергая за нервы и подгоняя нервы. Я хоть и была уставшая, но ощутив смертельную опасность, побежала.
— Надеюсь, вам просто побегать хочется! — выкрикнула в темноту длинного прохода под мостом. А мне ответил быстрый перестук чужой обуви. — Я буду кричать!
Но предупреждение не сработало.
— Помогите...
На меня налетело тело, сбив с ног. Падая, я едва не придавила Ивана. Быстро сообразила подмять ребенка под себя и... Тут же ощутила, как чужие руки сжимаются на моей шее.
Ощущая, как кружится голова и хрустят хрящи под хваткой, услышала плач Ивана. Ребенок начал выползать из-под меня. Оттолкнув мальчика, попыталась схватить нападавшего за руки. Ногтями впилась в его запястья и дернула.
— Сука! — послышалось яростное, а потом...
Темнота...
14. Осознание
Теплые руки... Нежно, будто баюкая, они трогают мою спину, тело, шею...
Воздух... Он вливается маленькими глоточками, настолько маленькими, что мне не хватает. Стараюсь вдохнуть полной грудью, но жгучая боль пронзает голову, слезы выступают на глазах.
Гад! Он мне сломал что-то!
Больно!
— Тс-с-с, — рука надавливает мне на грудь, будто хочет остановить от глубоких вдохов. Не позволяют насладиться воздухом.
В этот момент я не думаю о защите ребенка. Даже не слышу его плача. Мне просто хочется дышать. Дышать, хоть и чувствуя боль, разрывая легкие, но... Дышать!
Хватаю руку на собственной груди. Хватаю так, насколько у меня есть силы. Эти силы малы, но они есть. В ход идут ногти.
— Сильная?! — человек удивляется, но одновременно очень рад этому. Будто я дала ему надежду на будущее.
И тут... Рука, контролирующая, мое дыхание исчезает и... Вспышка боли, алой пеленой застилает мозг, погружая меня в небытие.
Небытие, где есть только я и мои сожаления о несбыточном прошлом... Будущем, которое не могу создать. Хотя какое это будущее для девушки двадцать первого века? Это Девятнадцатый век!
Господи, я запуталась. Пыталась жить как положено в этом времени. Старалась примириться с ролью бесправной гувернантки, но безуспешно. Здесь гувернантка выше простой прислуги, но при этом ее не ставят ни во что ни слуги, ни хозяева. Почему я должна думать обо всем, что касается Чернова и его сына?
— Ма-ма, — внезапно слышу простое слово.
Настолько простое, что в прошлой жизни оно мне надоедало. Каждые пять секунд: "Мама, а это... Мама, а то... Мама... Мама. Мама! Мама!"
Но сейчас...
Прочь, темнота! Я тороплюсь к своей маленькой "почемучке"!
— Ма-ма! — крикнул детский голосок и я...
Очнулась.
Лежу на диване в кабинете Зязина и рассматриваю потолок. Первая моя мысль:
"Где Иван?"
А вторая:
"Недели не прошло после убийства Прохора, как меня опять пытаются убить".
В кабинете я была одна. Кто-то жалостливый накрыл меня шерстяным платком. Рядом стояла пара мензурок: от одной пахло аммиаком, а от второй — травяным сбором с резкими нотками лимона. Видимо, меня пытался лечить местный эскулап. Но должна отдать должное, лечение было назначено грамотное: поверх моего платья красовалась давящая повязка, не позволяющая дышать полной грудью и удерживающая сломанные ребра на одном месте.
Откуда я поняла, что у меня сломаны ребра?
Боль при любом движении, в том числе и дыхание, на правой стороне и крепитация... Я буквально слышала, как обломки скребутся друг о друга при каждом маленьком вдохе. Хорошо, что до пневмоторакса не дошло. Не представляю, чем здесь делают прокол и как проходят обучение торакальные хирурги.
— Жива. — констатировала и тут же закашлялась.
Говорить больно, дышать больно, а кашлять... Боже, я такую боль только после родов чувствовала. Когда каждый шаг отдается во всем организме, а не только в промежности.
Дверь из приемной открылась, и в комнату вошел Чернов. Он увидел меня и даже растерялся. Кажется, он хотел проявить добросердечность, а тут... Свидетель. Да еще и живой.
— Антонина Павловна, — мужчина полностью вполз в маленький проем и аккуратно прикрыл за собой дверь. — Рад, что вы очнулись.
Хозяин оглядел меня с ног до головы и с сожалением посмотрел на стол главы участка. Немного помявшись, он решил, что выразил все сострадание, какое мог, и решил уйти.
— Ва... Кхе-кхе, — потянулась к секретарю, стараясь донести свой вопрос. — Ва... Кхе-кхе... Ня...
Судебный заседатель шокированно раскрыл рот, будто о ребенке я должна думать в последнюю очередь. Но он тут же взял себя в руки:
— Родственники жены писали, что вы любите детей и будете хорошей гувернанткой. Но я не думал, что вы действительно такая, как описывали. Надежда ведь совсем не такая кроткая и послушная девица, о которой говорили. — он буквально выплюнул имя жены, и его взгляд налился кровью.