Карина Хвостикова – Часовщик из Последнего переулка (страница 2)

«Не время для вопросов, – сказала она себе. – Надо работать».

Она встряхнула капельницу, и одна-единственная, идеально круглая капля Масла упала на кончик кисточки. Ворс засветился, вобрав в себя радужную жидкость.

Лира открыла глаза. Теперь она видела. Прямо перед грудью Сони висел тот самый шрам – бледная, почти прозрачная дыра в реальности, по краям которой поблескивала неестественная, тонкая, как паутинка, серебристая окантовка. Именно от нее и исходил холод.

Она замерла. Такой окантовки не должно было быть. Никогда.

– Что-то не так? – тихо спросила мать, заметив ее замешательство.

– Нет… Нет, все хорошо, – прошептала Лира, заставляя себя действовать.

Она поднесла кисточку к шраму. Обычно Масло само растекалось по неровным краям воспоминания, заполняя пробелы, как вода заполняет трещину в земле. Но здесь… Радужная жидкость встретила сопротивление. Серебристая окантовка не впитывала Масло, отталкивая его. Лира сконцентрировалась, приложив всю свою волю. Она мысленно «надавила» на кисточку.

И в этот момент ее сознание провалилось внутрь шрама.

Она увидела не просто пустоту, не просто забытие. Она увидела акт вандализма.

Перед ней промелькнул образ: длинные, бледные пальцы в тонких кожаных перчатках, держащие не кисточку, а некий острый, похожий на скальпель инструмент с лезвием из черного обсидиана. Эти пальцы аккуратным, хирургическим движением подрезали яркий, переливающийся клубок памяти – тот самый снежный день – и извлекли его, оставив после себя не рваную рану, а этот идеальный, стерильный разрез.

Это было намеренно. Это было злонамеренно.

В ушах у Лиры прозвучал тонкий, высокий звук, похожий на звон разбиваемого хрусталя. Ее отбросило назад.

Она открыла глаза, тяжело дыша. Кисточка дрожала в ее руке. Капля Масла так и не просочилась внутрь. Но что-то все же произошло. Серебристая окантовка шрама дрогнула, и на одно мгновение, словно кинокадр, в воздухе перед Соней проявился образ: крупная, пушистая снежинка на варежке и счастливый, беззубый детский смех.

Девочка ахнула, и глаза ее расширились от изумления.

– Мама! Я помню! Снежинка была как звездочка! А я пыталась ее лизнуть!

Женщина вскрикнула от радости и обняла дочь, на глазах у нее выступили слезы облегчения.

Но Лира не могла разделить их радость. Она сидела на полу, все еще чувствуя ледяное прикосновение тех перчаток в своем сознании. Она не «починила» шрам. Она лишь на мгновение прорвала плотину, которую кто-то возвел. И этот «кто-то» оставил свой почерк – холодный, точный, бездушный.

Она медленно поднялась, собрав инструменты дрожащими руками. Проводив клиентов, она вернулась в главную мастерскую. Мастер стоял у стола, полируя стеклышко для каких-то древних часов. Он взглянул на нее и сразу все понял. Его взгляд стал острым, как стрелка на циферблате.

– Ну? – только и спросил он.

– Это был не шрам, Мастер, – голос Лиры предательски дрогнул. – Это был шов. Кто-то… кто-то не давал этому воспоминанию вернуться. Я видела… пальцы в перчатках. И инструмент. Острый. Он не чинил. Он резал.

Она посмотрела на него, и в ее глазах читался немой вопрос, полный страха и осознания надвигающейся беды.

Мастер медленно опустил тряпицу. Веки его на мгновение сомкнулись, и все его тело выразило тяжесть, которую не могли нести его годы.

– Анаморф, – прошептал он, и это имя прозвучало в тишине мастерской как похоронный звон. – Он вернулся. И игра началась.

2 глава. Урок хрономанта

Тишина, повисшая после произнесенного имени, была особого свойства. Ее не нарушало даже мерное тиканье сотен часов – напротив, их стук лишь подчеркивал тяжелую, гулкую пустоту, будто все механизмы разом затаили дыхание. Пылинки в солнечных лучах замерли в воздухе, не решаясь продолжить свой танец.

Мастер неподвижно стоял у стола, его взгляд был устремлен вглубь себя, в какое-то далекое, болезненное воспоминание. Лира не решалась нарушить это молчание. Она все еще чувствовала на своей ментальной коже ледяной ожог от прикосновения тех перчаток, тот хирургический, бездушный холод.

Наконец, Мастер медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него, казалось, вышла тяжесть десятилетий. Он повернулся к Лире, и в его глазах не было прежней уютной уверенности. Теперь это были глаза полководца, готовящегося к битве.

– Ты прикоснулась к иному ремеслу, дитя мое, – сказал он тихо. – Не к исцелению, а к хирургии. И прежде чем мы сделаем следующий шаг, ты должна понять природу той материи, с которой имеешь дело. Ускорим твое обучение.

Он прошел к дальнему углу мастерской, к стене, заставленной ящиками с инструментами. Но вместо того, чтобы открыть один из них, он провел пальцами по резной дубовой панели, нащупав невидимую глазу защелку. Раздался мягкий щелчок, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая потайную нишу.

Внутри, на бархатном ложе, лежали не инструменты, а три странных предмета, похожих на артефакты из кунсткамеры.

– Наглядные пособия, – пояснил Мастер, бережно извлекая их. – Не трогай. Пока только смотри и слушай.

Он положил предметы на главный стол, и Лира присела на табурет, впиваясь в них глазами.

Первый предмет был похож на крупный, прозрачный янтарь, внутри которого навеки застыла одинокая слеза.

– Это – Естественный шрам времени, или, как я их называю, «Следы Эоловой арфы». – Мастер указал на янтарь. – Время – живое, дышащее. Оно поет, и иногда струны его рвутся от слишком сильного чувства: от внезапной радости, от горькой потери, от невысказанной любви. Эти разрывы неровные, рваные, но… органичные. Они болят, как болит заживающая рана. Но в этой боли – жизнь. Запаяй такой шрам Песчинками Памяти – и боль утихнет, оставив после себя не шрам, а мудрость. Это – наша работа. Исцеление.

Он перевел взгляд на второй предмет. Это был кусок стекла, но не прозрачного, а мутного, молочно-белого, испещренного мелкими, хаотичными трещинами. От него веяло пустотой и холодом.

– А это – Временная пробоина. Случайное повреждение. Если где-то происходит мощный выброс энергии, взрыв скорби или ярости, время может «треснуть», как стекло. В такие трещины утекают обрывки воспоминаний, кусочки чувств. Они не болят. Они просто… пустуют. Как заброшенная комната. Их можно заполнить, вернуть утраченное, но сам «холод» пустоты еще долго будет ощущаться. Это наша рутинная работа. Ремонт.

И, наконец, его палец дрогнул, указывая на третий предмет. Это был тонкий диск из темного, почти черного металла, отполированный до зеркального блеска. Его края были идеально ровными, геометрически безупречными. Но смотреть на него было неприятно. В его глубине, казалось, двигалось что-то чужеродное, какая-то темная рябь.

– А это… – голос Мастера стал жестким, как сталь. – Артефакт Разрыва. Искусственное, намеренное повреждение. Не шрам, не трещина, а ампутация. Тот, кто наносит такие раны, не просто ломает. Он заменяет живую ткань времени – мертвым, инертным материалом. Замечаешь гладкость? Холод? Это – почерк Анаморфа.

Лира невольно съежилась. Она узнала этот холод. Тот самый, что исходил от шрама Сони.

– Но… зачем? – выдохнула она. – Зачем кому-то намеренно вырезать чьи-то воспоминания? Даже хорошие?

– Анаморф, – Мастер произнес имя снова, и теперь оно прозвучало не как похоронный звон, а как горькое сожаление. – Он был моим лучшим учеником. Более одаренным, чем ты, чем я в его годы. Он видел слишком много боли. Слишком много «естественных шрамов», которые мы залечивали, но которые никогда не исчезали полностью. Он пришел к выводу, что наше ремесло – это полумера. Что мы, как врачи прошлого, лишь облегчаем агонию, не в силах победить саму болезнь. Болезнь, по его мнению, – это сама боль. Само страдание.

Мастер отвернулся и подошел к окну, глядя на серое зимнее небо.

– Он решил, что станет не лекарем, а… иммунологом времени. Он вознамерился создать стерильный, безболезненный мир. Его метод прост и ужасен: найти источник будущей или уже существующей боли – и вырезать его. Как хирург вырезает раковую опухоль. Ты видела шов на памяти девочки? Он не просто украл ее снег. Он вырезал саму возможность подобной потери. Потому что та радость была слишком хрупкой, слишком мимолетной. А значит, ее утрата в будущем могла бы причинить боль. Лучше не знать вовсе, чем рисковать.

– Но это же безумие! – воскликнула Лира. – Без этой хрупкости, без риска потери… ничто не будет иметь цены!

– Именно так, – тихо согласился Мастер. – Но Анаморф считает, что цена слишком высока. Он создает не жизнь без боли, а жизнь без чувств. Он заменяет живую, дышащую ткань времени – вот этим. – Он кивнул в сторону черного зеркального диска. – Идеальным, холодным, вечным ничто. Он называет это «Окончательной Милостью».

Лира смотрела на три артефакта, и теперь разница между ними была очевидная и пугающая. Живой, страдающий, но исцелимый шрам. Холодная, но заполняемая пустота. И мертвая, необратимая замена.

– Значит… то, что я почувствовала… его инструменты…

– Да, – Мастер обернулся к ней. Его лицо было серьезным. – Он не использует Кисточку-единорог или Песчинки. Его инструменты – Скальпель Забвения из черного обсидиана, что режет саму связь момента с душой, и Серный Растворитель, который выжигает края раны, делая ее невосприимчивой к нашему Маслу. А то, что ты видела – серебристая окантовка – это его «шов». Сплав застывшего времени и его собственной воли. Он метит свою территорию.