Карина Хвостикова – Часовщик из Последнего переулка (страница 1)

Карина Хвостикова

Часовщик из Последнего переулка

Пролог: Пыль и память

В Последнем переулке, там, где стены домов почти смыкаются друг с другом, а фонари зажигаются только для тех, кто знает дорогу, стояла мастерская, которой не было на картах. Ее вывеска, потрескавшаяся от времени, гласила просто: «ЧАСОВЩИК». Но те немногие, кто находил ее дверь, приходили сюда не для того, чтобы узнать время. Они приходили, чтобы его вернуть.

Лира знала это лучше кого бы то ни было.

Она сидела на скрипучем табурете, заваленном стружкой, пахнущей временем – не просто древностью, а чем-то большим: ароматом старой бумаги, ладана и первой зимней свежести. В мастерской царил вечный вечер. Его освещали не лампы, а десятки, сотни циферблатов. Они мерцали в полумраке, как светлячки, запертые в стеклянных колбах. Одни тикали размеренно и громко, словно шаги великана. Другие стрекотали, словно сверчки. Третьи молчали, и их тишина была самой громкой из всех звуков.

Но Лира уже научилась слышать не это.

Она провела пальцем по полированной поверхности большого дубового стола и подняла палец к узкому лучу солнца, пробивавшемуся сквозь запыленное окно. Пылинки закружились в золотом свете, и Лира уже не видела просто соринки. Она видела моменты.

Вот – серебристая крупинка, это смех ребенка, впервые увидевшего море.

Вот – темно-багровая, почти черная: капля горького сожаления о несказанном слове.

А вот – легкая, переливающаяся, как крыло стрекозы: вздох влюбленных на закате.

Здесь не чинили механизмы. Здесь исцеляли саму ткань Времени.

Ее взгляд упал на старые карманные часы, которые Мастер дал ей накануне. Они были холодными и безжизненными. Но когда Лира прикоснулась к ним, прикрыв глаза, она увидела не сломанные шестеренки. Она увидела старика, который ронял их, получая извещение с фронта о сыне. Увидела, как часы упали на каменный пол, и крошечная трещинка прошла не по стеклу, а по самому моменту, заморозив его в вечном падении, в вечном ожидании горя.

– Не торопись, – раздался спокойный голос за ее спиной. Мастер Эфемерус стоял в дверном проеме, и его седая борода казалась скоплением лунного света в сумерках мастерской. – Время не любит суеты. Его нельзя заставить. Его можно только уговорить.

Он подошел и взял часы из ее рук. Его пальцы, исчерченные тончайшими морщинами, похожими на часовые чертежи, коснулись циферблата.

– Мы не стираем боль, девочка, – сказал он тихо, и его слова сливались с тиканьем окружающих их часов. – Мы не вырываем страницы из книги. Мы просто… аккуратно заклеиваем разрывы. Чтобы история могла читаться дальше.

Он достал из жилетного кармана не отвертку, а тонкий, похожий на иглу инструмент, конец которого светился мягким голубым сиянием. Словно прикасаясь к живой ране, он ввел острие в трещину на часах. Раздался едва слышный вздох – не механический, а будто бы сам воздух с облегчением выдохнул. Стекло срослось. Но главное – Лира почувствовала, как в комнате рассеялась невидимая тяжесть, которую она раньше даже не замечала.

Мастер протянул ей часы. Теперь они были теплыми.

– Завтра канун Нового года, – сказал он, глядя в запыленное окно, за которым уже сгущались зимние сумерки. – Ночь, когда ткань Времени становится тоньше всего. Нам предстоит большой обход.

Лира кивнула, сжимая в ладони ожившие часы. Она снова посмотрела на пылинки, танцующие в луче света. Каждая из них была чьей-то жизнью, чьей-то историей. И они с Мастером были здесь не часовщиками. Они были библиотекарями, врачами и хранителями великой, нескончаемой, хрупкой и прекрасной Истории Прошлого.

1 глава. Первая трещина

Воздух в мастерской наутро был густым и тягучим, словно его можно было резать ножом. Невидимые песчинки времени, взбудораженные вчерашней работой Мастера, все еще медленно кружили в лучах света, пробивавшихся сквозь ставни. Лира, дремавшая головой на столе, покрытом бархатной тканью для тонких работ, проснулась от того, что по ее щеке пробежала холодная мурашка – не физическая, а ощущение крошечной временной аномалии, растворившейся рядом.

Она потянулась, чувствуя, как кости похрустывают, и ее взгляд упал на Мастера. Он стоял у своей главной рабочей столешницы – огромной полированной плиты из темного дуба, испещренной причудливыми, будто бы естественными, углублениями и желобами. В руках он держал не часы, а простого жестяного солдатика, краска на котором давно облупилась. Он водил над ним Хроно-лупой – массивным моноклем в бронзовой оправе, стекло которого было не выпуклым, а, казалось, вогнутым внутрь, образуя темную, мерцающую глубину.

– Смотри, – сказал он, не поворачиваясь, и его голос прозвучал как скрип старого дерева. – Владелец, старик Игнатий, вспоминает не битву. Он вспоминает руки отца, который подарил ему этого солдатика. Вспоминает запах кофе из родительской кухни. Вот он, узелок… теплый, золотистый.

Лира подошла ближе, затаив дыхание. Заглянув поверх его плеча в лупу, она не увидела увеличенной поверхности игрушки. Вместо этого перед ее мысленным взором проплыл расплывчатый, но насыщенный чувствами образ: большие, шершавые, но нежные руки, аккуратно вкладывающие солдатика в маленькую ладонь. Пахло корицей и чем-то уютным, домашним. Это было воспоминание-ощущение, лишенное четких визуальных контуров, но полное эмоциональной правды.

– Но оно ослабевает, – продолжил Мастер, и его голос стал печальным. – Память стирается, как рисунок на песке. Наша задача – не нарисовать его заново, а… углубить отпечаток. Сделать его нестираемым.

Он отложил лупу и взял с подноса тонкую кисточку из ворса лунной моли. Ее щетинка светилась бледным, фосфоресцирующим светом. Рядом стоял крошечный флакончик с Золотыми песчинками Памяти. Мастер аккуратно обмакнул кисточку в песчинки, которые прилипли к ней, как к меду, и легчайшим, почти невесомым движением провел ею над солдатиком. Не касаясь его. Он касался самого воспоминания. Золотистая аура вокруг игрушки стала чуть ярче, чуть плотнее.

– Готово, – выдохнул он и положил солдатика в бархатный мешочек. – Теперь, когда Игнатий возьмет его в руки, он снова почувствует те самые пальцы отца. Не яснее, но… увереннее.

В этот момент дверной колокольчик мелодично звякнул. Но прозвучал он не с парадной двери, а с маленькой боковой, скрытой за стеллажом с маятниками, – двери для особых клиентов.

На пороге стояла женщина в скромном, но качественном пальто. Лицо ее было бледным от бессонницы, а в руках она сжимала скомканный носовой платок. Рядом с ней, прячась в складках ее юбки, стояла девочка лет пяти с большими, испуганными глазами. Ее звали Соня.

– Мастер, прошу вас, – голос женщины дрожал. – Это моя дочь, Соня. В прошлом году, ровно в этот день, выпал первый снег. Настоящий, пушистый. Она так смеялась, бегала по двору, ловила снежинки… А теперь… теперь она ничего не помнит.

Женщина сглотнула комок в горле.

– Врачи говорят, все в порядке. Но она не помнит того снега. Совсем. Как будто его и не было. А ведь это было так важно…

Мастер кивнул, его взгляд был полон бездонного понимания. Он опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой.

– Здравствуй, Соня. Не бойся. Ты любишь секреты?

Девочка молча, исподлобья, кивнула.

– Вот и хорошо. А у меня тут есть один секрет… – Он мягко взял ее ладонь в свою и на секунду задержал ее. Лира, стоя позади, почувствовала легкий, едва уловимый холодок – временной шрам. Обычно они ощущались как неровность, шероховатость в ткани реальности. Этот же был… гладким. Слишком гладким. И холод его был не естественным, как морозный воздух, а стерильным, как лед в лаборатории.

– Лира, – Мастер поднялся и повернулся к ней. В его глазах горел не огонь приказа, а тихий свет доверия. – Это простая работа. Шрам свежий, неглубокий. Простое забывание. Возьми Масло Второго Шанса и кисточку-единорог. Верни девочке ее снег.

Сердце Лиры заколотилось, затмевая на мгновение тиканье всех часов в мастерской. Первая самостоятельная работа. Она кивнула, стараясь выглядеть спокойной, и направилась к шкафчику с инструментами.

Кисточка-единорог была изящным инструментом с ручкой из слоновой кости и тончайшим, почти невидимым ворсом из волокон хрусталя. Масло Второго Шанса в маленькой хрустальной капельнице переливалось всеми цветами радуги, словно пленка бензина на воде.

– Пойдем, Соня, – мягко сказала Лира, протягивая руку. – Покажем твоей маме один секрет.

Она отвела их в маленькую, уютную боковую комнатку, которую называли «Комнатой Напоминаний». Там не было часов, только один мягкий ковер и большое, низкое кресло-мешок. Лира усадила девочку в кресло, а матери предложила сесть рядом.

– Вам нужно просто думать о том дне, – тихо проинструктировала Лира женщину. – О том снеге. О ее смехе. Помогайте памяти.

Она сама села напротив Сони, достала кисточку и капельницу. Девочка смотрела на нее с любопытством, забыв о страхе.

Лира закрыла глаза, стараясь уловить шрам. Он висел в воздухе между ней и девочкой, невидимый для обычного глаза. Она мысленно нащупала его… и снова почувствовала тот неестественный, режущий холод. Обычный шрам памяти был похож на скомканный, выцветший лист бумаги. Этот же напоминал аккуратный разрез, сделанный острым лезвием. Края были слишком ровными.