Карина Демина – По волчьему следу (страница 31)

Осколки стекла мелкими зубами еще торчат из рамы. Крыша покосилась и съехала, но не провалилась внутрь. Каменный порог.

Дверь, которая выглядит слишком уж целой и новой, и старый проржавевший засов лишь подчеркивает эту несуразность.

– Погоди, шеф, – Тихоня выставляет руку. – Извини, но я первым гляну.

И Бекшеев позволяет.

Дверь не двигается. И Тихоне приходится протискиваться боком. А Новинский заходится в приступе кашля. И звук этот действует на нервы. Не только Бекшееву. Зима хмурится, вид у нее такой, словно она с трудом сдерживает себя, чтобы не свернуть этому, раздражающему её человеку, шею.

– И-извините…

– Чисто, – Тихоня выглядывает в окно. – Тут это… в общем, сами глянете.

Чисто.

Насколько это возможно для заброшенного дома. Правда, становится сразу ясно, что не так уж он и заброшен. Бекшеев едва не застревает в щели, а вот Новинский рывком пытается её распахнуть, и та с хрустом поддается.

– Ничего внутри не трогать! – запоздало говорит Бекшеев. И радуется, что память его запечатлела эту, приоткрытую дверь.

Порог.

Чернота пола. Мелкий мусор. Бок старой печи, облезший, затянутый паутиной. Серые клочья её свисают со стен шерстью неведомого зверя. Под ногами хрустят осколки кирпича.

Песок.

С притолоки свисает железная цепь, с одной стороны тронутая ржавчиной. А вот от ведра остались ручка и обод.

Цепь покачивается и скрипит.

И скрип этот ненадолго, но заглушает гул, который доносится из-за двери… нет, двери давно уже нет, она, то ли выбитая, то ли вывалившаяся сама, легла грязным щитом, да и треснула пополам. На щите остатки песка.

Следы?

Бекшеев присаживается.

– Пожалуйста, не идите за мной, – говорит Новинскому, который вновь вытаскивает сигарету. – И не курите. Это мешает.

Пусть нюх у Бекшеева далеко не так хорош, как у Зимы, не говоря уже о Девочке, но запах табака нарушает картину.

Дар отзывается.

И спешит выбраться, запечатлевая отдельные мазки. Подоконник. Темный, многожды затапливаемый дождями, и потому ставший приютом для плесеней… только что-то смазано, и значит, кто-то пробирался в дом.

Не так давно.

Разрастись плесени время надо. От следа ничем не пахнет, да и не след это, скорее уж пятно поверх других.

Стена темна.

Пол… земляной.

Печь. Просевшая крыша. И все же сюда заглядывали люди. У самой печи окурок лежит, смятый и грязный, но Бекшеев подбирает его платком. А Зима протягивает бумажный конверт.

Вряд ли окурок что-то даст.

Но он есть.

Ступать на дверь, что перекинулась через порог, страшно. Сердце колотится, кажется, что дверь эта провалится под весом Бекшеева. И она скрипит. Держит и скрипит. Дар запоминает эти звуки. Как и другие. Гудение. Сперва едва слышное, в какой-то момент оно становится оглушающим.

Нервный, взбудораженный гул. Тихий голос Зимы, которая ругается, тонет в нем. В комнате мухи. Сотни. Тысячи. Может, даже сотни тысяч. Вся эта комната заполнена мухами. Темно-зеленые, синие, металлически-желтые, словно из золота отлитые. Мухи сидели на стенах. Они обжили и потолок, и балки. Сплошным ковром покрыли печь.

Мухи ползали по полу. И стоило Бекшееву появиться, как поднялись, чтобы окружить, осесть, ощупать.

– Вашу ж мать! – вопль Новикова, который против всех предупреждений сунулся-таки, отрезвил. И позволил удержать содержимое желудка в этом самом желудке.

Бекшеев даже благодарности исполнился.

Неловко получилось бы, если бы…

– Не лезь, куда не просят, – наставительно заметила Зима и Новинский спешно, пожалуй даже слишком спешно, убрался.

Мухи.

Это просто-напросто мухи. Они безвредны сами по себе. Просто… тошнота подкатывает к горлу комом. И запах ощущается. Тяжелый, обволакивающий запах гниющей плоти.

– Ртом дыши, только прикрой чем, – Зима не лезет вперед.

И спасибо.

Как и за совет. Но дышать тяжело, а мухи… лезут в лицо, в нос. И хочется выплеснуть силу, сжигая их, но нельзя. Надо… дышать.

Контролировать.

Контроль и еще раз контроль. Запах отсечь. Как и отвращение. И прочие эмоции, которые лишь во вред.

Смотреть.

Комната…

Кровати остались числом две штуки. Дом богатый был. Кровати железные, красивые. У другой стены – сундуки с плоскими крышками.

И лавка имеется, тоже широкая, если спать кому.

Стол.

Нарядный комод с зеркалом. Стекло заросло грязью, да и мухи его облюбовали. Огромный шкаф. Дверцы вырваны, но шкаф глубок, и содержимое его не видно. Надо подойти.

Ближе.

И Бекшеев подходит. Медленно. Пробиваясь сквозь сотворенную мухами бурю.

Тихоня замер у окна, а перед шкафом сидела донельзя довольная собой Девочка. И тонкий крысиный хвост её весело постукивал по доскам.

Пол здесь, в отличие от кухни, был деревянным, пусть и прогнил местами.

Становилось легче. То ли дар помогал, защищая своего носителя, выставляя между ним и реальностью щит отстраненности, то ли сам Бекшеев справлялся. Главное, что он сумел и Девочку погладить.

– Умница, – голос из-под ворота куртки глухой.

И Девочка тявкает от радости, заставляя подниматься мушиный рой.

Надо как-то их убирать.

И еще заглянуть в шкаф. В этом чудовищ нет, только… сперва Бекшеев даже не понимает, что видит перед собой. Что-то странное, красно-черное, сплошь облепленное мухами. И тошнота снова подкатывает к горлу…

– Вот… дерьмище, – Зима кладет руку на плечо, и от этого дышать становится легче. – Зато и вправду… нашли. Вон, форма валяется…

Грязный ком перед шкафом – форма? Её тоже облепили мухи. И сама она на форму не похожа. Тряпье, темное, грязное и закостенелое. Приходит запоздалое понимание, что закостенело все из-за крови.

Сколько же её…

Много.

Кровь была и на полу. Бекшеев наклонился, и Зима повторила это движение. Коснулась пальцами досок, которые, потрескавшиеся, с облупившейся краской, кровь впитывали жадно. И тем влекли мушиные рои.

– Знаешь, – она посмотрела на Бекшеева. – Если ты закончил, иди-ка на улицу. Продышись. Мы тут пока снимем. А там и вынесем. Один хрен нормально на месте не поработаешь…

Бекшеев качнул головой.