Карина Демина – По волчьему следу (страница 28)

Бахтин оскалился.

И таким, честным, он мне нравился куда больше.

– А вторую?

– А вторую вот… тут как оно было… – он ненадолго задумался, явно восстанавливая в памяти дела былые. Мы не мешали. Я жевала кусок сала, отлично, к слову, просоленного, Девочка, свернувшись в углу, следила за Бахтиным. – Мы здесь в сорок шестом стали… первые пару лет скоренько прошли. Народец, конечно, бузил, но как-то от так, меру зная. На тропах сами с чужаками разбирались. Да и понимали, что ни к чему лишнее внимание, оттого худо-бедно, но порядок блюли. В столицах, слышал, с этим делом сложнее…[3] Там прижимать стали, от Лапнин и решил в родные места податься. Сперва сидел тихонько, не высовывался. Ему бы и дальше так, ан нет… то ли дружки, то ли привычка. Может, и то, и другое… я ж не по этому ведомству. Нас в пятьдесят первом подняли, когда Лапнин с дружками семью инкассатора прибил. Подкоп сделал в дом и всех там положил. Всех. Самого мужика, жену его, тещу и троих детей. И главное, что денег-то не было, кто ж их дома-то держит?[4] После был налет на магазин. Потом на дорогах разгулялись. И ладно бы грабили, так нет же ж, свидетелей они предпочитали не оставлять… и взяли-то случайно.

Бахтин покачал головой.

– Лапнин на камвольном комбинате работал, охраной ведал… уважаемый человек[5]. Его и к ордену представить собирались. А тут такое… в общем, их в диверсиях обвинили, ибо если по суду, то государь-император решил милость проявить и отменить смертную казнь[6]. Трибунал же свой приговор вынес.

И спрашивать не след, какой именно.

Но и правильно.

Я бы их еще на месте положила. Да и не только я.

– Тут их держали… в особом… отделении, – о том Бахтин говорил осторожно. – У нас аккурат половину контингента перевели, а кого нет, то к переводу готовили…

– Куда?

– А не вникал. Мое дело малое. Я только вздохнул было с облегчением. Понадеялся, что к нормальной службе вернусь. Как бы не так… новое распоряжение. Лабораторию тут организовывают… исследовательскую. Эти-то первыми на исследование и ушли.

А пальцы у Бахтина подрагивают.

– Наши-то подписки давали. И клятвы. На крови. О неразглашении. Вы же ж понимаете, как оно… вот. Солдатики и те под бумагами… мы особым уложением идем. Только добровольцы… кроме меня и Новинского, нас… вроде тоже добровольно.

Но от иных предложений сложно отказаться.

– Так-то, может, и неплохо. Выслуга идет по отдельному счету. Оклад повышенный. Премии опять же. Новинский уже в баронах ходит. Еще пару годиков и наследный титул получит милостью государя-императора… у солдатиков тоже служба день за два. Оклад. Премиальные. Питание… льготы всяко-разные. А что клятва… так то дело житейское.

Ермолай Васильевич словно оправдывался.

А еще ходил вокруг да около, явно не желая говорить о том самом, что происходило в лабораториях.

– Что тут делают?

Бахтин тяжко вздохнул.

– Подробностей сам не знаю, но когда в первый раз запустили эту… хреновину свою, я думал, что концы отдам. Благо, сообразили, выключили сразу. Разбирательство было… этих… Лапнина вынесли к болоту. Рожи перекошенные… глаза вытекли. В жизни не забуду. Тогда-то и начали протоколы писать. Чтоб, значит, ограниченное поле воздействия… правила… как запуск, так личный состав убирается в казармы. Там защита. И на ограде защита, которая не дает полю расползаться. Там два контура, на внутренней части стены и на внешней. Второй стены. Иногда что-то да снимают, направлять, верно, пытаются…

– А люди? – уточнила я.

– Люди… люди были, это да… поначалу особенно. Только… из числа тех, приговоренных, за которыми крови… они, если подумать, то и не люди вовсе. Зверье в человеческом обличье.

Бахтин произнес это с убежденностью человека, который очень хотел во что-то поверить. Настолько, что у него даже получилось.

Почти.

– Да и то сейчас редко… вон, уже полгода как… контингент, конечно, присутствует, но больше для обслуживания, как я понимаю. И наверх их не выпускают.

– Наверх?

– Так… все там, – Бахтин указал на землю. – Внизу… в бункерах.

Мы с Бекшеевым переглянулись.

– А… не могло случиться, что кто-то из вашего… контингента… – Бекшеев подбирал слова. – Сумел… уйти. Сбежать. И теперь вот… шалит?

– Исключено.

– Любая охрана…

– Не в охране дело, – Бахтин поглядел на свои руки и тихо сказал. – Кровью они к этому месту привязаны. Чуть отойдут и концы. И знают об этом. Им… давали поглядеть.

Все-таки дерьмо.

Полнейшее.

А главное, что ж тут такое творят, что на такой обряд решились? Он же ж непрост. И дело не в запретности, крови и силе. Скорее уж в сложности. Мне Одинцов как-то объяснял, что надобно расчеты делать под каждого человека отдельно, а это муторно, долго и все такое.

– Впрочем… я могу проводить, если будет желание. Правда, дальше второго поста вас не пустят, но мертвецкая до него. Так что…

Желания не было. Вот совершенно, причем не только у меня. Но Бекшеев с тоской поглядел на самовар, на заварочный чайник, прикрытый куклой в пышном платье – и кто её шил-то? – и сказал:

– Мы должны будем взглянуть.

– Несомненно. Распоряжение… имеется. Да и тело там же. Часового… что? А куда его еще? Там вон мертвецкая хорошая.

И вправду хорошая. Просто-напросто отличная. Я знаю, я уже многие видала. Эта была чистой и неестественно-аккуратной. Белая плиточка на стенах, такая же – на полу. Хромированные столы. В стене – морозильные камеры, причем судя по всему активные.

И человек в белом халате, накинутом поверх старого мятого свитера. Человек подслеповато щурился и с трудом сдерживал зевоту. А когда та прорывалась, то искажала лицо уродливой гримасой. Был он ко всему небрит и нестрижен. И это казалось Бахтину почти вызовом.

– Поздно уже, – проворчал он, откидывая белоснежную простыню со штампиком в углу. – Да и ничего интересного. В почку ударили.

– Сзади?

Паренек на столе был молод. Лет восемнадцать? Девятнадцать? И на лице его застыло выражение удивленное, словно он до сих пор не способен был поверить, что с ним приключилась этакая незадача.

– Ага, – человек в халате не без труда приподнял труп. – Чисто сработали. Один удар и все.

Рана и вправду выглядела аккуратной, почти незаметной. Стало быть, клинок узкий. Длинный? Я задала вопрос.

– Ну… до почки достал, – ответили мне. – Стало быть длинный.

И снова зевок.

Ему было скучно, этому вот человеку. Здесь и сейчас. И наверняка у него хватает дел куда более интересных, чем беседа тут вот с нами о пареньке, которому не повезло.

И выражая отношение ко всему, он небрежно набросил простыню, чтобы вытереть о нее руки. А я поняла, что не удержусь.

– Это не так и просто, – я смотрела на спину, прикрытую белым халатом.

На штаны домашние.

На тапочки, что шаркали по плитке.

– Надо знать, куда бить… и подобраться вплотную.

Я сделала шаг.

И еще один. По плитке хорошо ходить. Она чистая. Никаких тебе веток, что в любой момент могут хрустнуть под весом твоим.

И еще шаг.

Шея длинная, с грязными полосами.

– Перехватить за шею…

Он не понял. До последнего.

– Рывком дернуть, чтобы равновесие потерял. И второй рукой ударить… в поясницу, чуть в стороне от позвоночника…

Я ткнула пальцами и он, моя жертва, захрипел.

– Повернуть клинок, чтоб наверняка. И придержать пару секунд. Ему больно, а еще он теряет кровь. Там. Внутри. А теперь и отпускать можно…

– Что вы… – он отшатнулся и упал, чтобы тотчас вскочить, дрожа всем телом. – Что вы… себе… я жаловаться буду! Я…