Карим Бальц – Молоко для механической коровы (страница 4)
– Упал, – сказала Она.
Он поднял его. Тело Канделябрика было горячим и слегка влажным. На изломе рожка виднелась пористая структура, точно у кости. Из неё сочилась густая, прозрачная жидкость. Запах стал резким, химическим.
– Он истекает, – сказала Она. – Надо помочь.
Она принесла из ванной пластырь и маленькие ножницы.
– Держи, – приказала Она.
Он взял Канделябрик. Тот дрожал у Него в руках. Тонкая, почти неощутимая вибрация, как от работающего мобильного телефона.
Она аккуратно приложила отломанный рожок к месту излома и туго обмотала его пластырем. Получилось некрасиво. Белая липкая лента уродует изящный силуэт.
Они положили Канделябрик обратно на сервант. Он лежал неподвижно. Дрожь прекратилась.
– Выживет, – сказала Она.
С того дня Канделябрик больше не двигался. Он лежал там, где Они его положили, повёрнутый набок, с уродливым пластырем на боку. Он постепенно остыл и стал холодным, как и подобает неживому предмету. Запах угас.
Через месяц Они привыкли к нему. Он стал частью интерьера. Как ваза со сколотым краем или книга с оторванной обложкой – молчаливый свидетель сломанной истории.
Как-то раз, переставляя вазу, Она задела Канделябрик, и он упал со серванта на ковёр. Легко и беззвучно.
– Ой, – сказала Она и наклонилась, чтобы поднять его.
И замерла.
Он подошёл, глядя на Её застывшую спину.
– Что такое?
Она не отвечала. Он подошёл ближе и увидел.
Канделябрик лежал на спинке. Пластырь отклеился при падении. И там, в месте излома, где обнажилась пористая внутренность, что-то шевелилось. Что-то маленькое, белое, слепое.
Это была личинка.
Совсем крошечная, не больше рисового зерна. Она извивалась, пробиваясь сквозь кость наружу.
Он посмотрел на другие рожки. На их кончиках, в самых узких местах, тоже зияли крошечные отверстия. И из них тоже что-то пыталось выйти, прорываясь к свету.
Она подняла голову и посмотрела на Него. В Её глазах не было страха. Было лишь холодное, бездонное любопытство.
– …Они проснулись, – сказала Она. – Им нужны свечи.
История 4: "
Baby
–лон. Протокол яруса 67 451"
Дата: 17.08. Период стабилизации.
Смена: Гамма-4.
Докладчик: Старший интегратор участка 67 451-Б, идентификатор Г-4-781 «Каин».
Текст доклада:
07:00. Подъём. Персонал смены Гамма-4 провёл процедуру пробуждения. Зафиксировано стопроцентное соответствие биоритмов. Концентрация питательных аэрозолей в норме. Освещение – «Холодное утро».
07:30. Начало рабочего цикла. Задача на период: возведение блока 9 876 122 по проекту «Вершина». Материал – стандартные керамико-органические кирпичи марки «Ziggurat-7». Раствор – синтетическая смола «Вавилон-Плюс».
08:15. Инцидент 1. Рабочий Г-4-912 («Авель») при укладке кирпича произнёс фонему, не входящую в утверждённый реестр языкового модуля «Общестрой». Звук был распознан как [ч] – взрывной палатальный аффрикат. Исторические аналоги – «древнеславянский череп». Процедура: моментальная изоляция. Рабочий Г-4-912 направлен в отделение регенерации для перекалибровки речевого центра. Его место занял дублёр из резерва.
09:00. Перерыв на гигиену. Пероральное введение пасты «Строитель». Подача обогащённой воды.
10:30. Инцидент 2. На смежном участке 67 451-В произошёл выброс. Носитель Г-4-803 («Сет») начал цитировать фрагменты так называемой «мантры» на санскрите. Контрольный модуль не сработал. Радиус заражения – десять квадратных метров. Персонал показал признаки десинхронизации: двое пытались запеть, один – пуститься в пляс. Применена мера «Абсолютная Тишина». Зона изолирована санитарным барьером. Загрязнённый участок стены подлежит демонтажу и утилизации.
12:00. Основная питательная сессия. Впрыск раствора «Энергия+».
13:15. Получена директива из Центра Управления. В целях повышения эффективности в раствор «Вавилон-Плюс» добавлен новый компонент – «Клейкость-Максимум». Состав включает производные лактозы и животный белок.
14:00. Начало укладки с применением нового раствора. Консистенция вязкая, запах – сладковато-кислый, с оттенком горелого молока. Персонал отметил нестандартное поведение материала.
15:30. Инцидент 3. Раствор «Вавилон-Плюс/Клейкость-Максимум» начал менять свойства. При температуре 36,6 °C он начал выделять органическую субстанцию, схожую с творожистой массой. Цвет изменился с бежевого на желтоватый. Зафиксированы случаи спонтанного брожения.
16:45. Ситуация вышла из-под контроля. Раствор начал пузыриться и расширяться. Он более не скрепляет кирпичи, а поглощает их. Структура блока 9 876 122 утратила форму. Поверхность приобрела неравномерную, пористую, пульсирующую текстуру. Наблюдается активное выделение газов и тепла.
17:10. Новое свойство материала. Поглотив кирпичи, масса начала абсорбировать металлические элементы лесов. Процесс идёт с выделением тепла. Температура в зоне контакта достигла 400 °C.
17:30. Материал проявил признаки примитивного сознания. Он начал имитировать звуки. Сначала – скрежет металла, затем – обрывки слов из языкового модуля. В данный момент он издаёт звук, похожий на плач младенца. Циклично. Громкость нарастает.
17:45. Стена перестала быть стеной. Это теперь живая, дышащая, плачущая плоть. Она медленно растёт. Не вверх, как положено по проекту «Вершина», а в стороны, заполняя ярус. Она поглотила уже три секции лесов. Персонал отступает.
18:00. Получена новая директива из Центра Управления. Текст: «Ярус 67 451. Явление классифицировать как "Спонтанная биоморфная трансформация". Не препятствовать. Наблюдать. Зафиксировать рождение нового языка. Проект "Вершина" продолжается. Все едины. Все говорят».
Конец доклада.
Приложение: Аудиозапись фрагмента стены. Звук: повторяющийся слог [ма-ма], переходящий в низкочастотный гул.
История 5: "Аутофилия"
В семь ноль-ноль пространство наполнил бархатный гонг – не звук, а тактильный импульс, растворяющий последние плёнки сна. Я открыл глаза. Строгий матовый потолок принял мой взгляд. Я улыбнулся себе. Всегда просыпался в состоянии идеальной, ровной благодати.
Я подошёл к Стене. Она была не зеркалом, а порталом в единственную действительность. Я был прекрасен. Каждый волос на голове цвета спелой пшеницы лежал согласно высшему замыслу. Глаза, глубинные воды морёного дуба, хранили вселенные самоосознания. Я провёл ладонью по щеке, ощущая под кожей прохладную упругость дермы и лёгкую, мужскую щетину – идеальный абразив.
«Любви достоин только Я», – прошептал я. Мои губы, полные и чётко очерченные, повторили эту фундаментальную формулу.
Гигиенический блок встретил меня сиянием санитарного ксенона. Струи душа, выверенные до 36,6 градусов, омывали мускулистые дельты плеч, упругие pectoralis major, плоский живот с прорисованными «кубиками». Пена арома-геля «Сфинкс» стекала по длинным, стройным ногам, чьи икроножные мышцы были выточены как у античного бегуна. Каждое движение – ритуал. Каждое прикосновение – литургия.
Полотенце из нановолокна впитало влагу, не нарушив липидный барьер. Я стоял перед зеркалом в легком пару, словно божество, явившееся из тумана. Вдохнул с приоткрытым ртом – запах чистого, слегка озонированного тела, с едва уловимыми нотами изовалериановой кислоты. Мой феромонный автограф.
Питательная паста «Утро-А» цвета слоновой кости и стакан биогенной воды с кластерной структурой. Я ел медленно, наблюдая за игрой сухожилий и мускулов на своей руке – идеальном биомеханическом инструменте.
Девять ноль-ноль. Начало Творческого Цикла. Пальцы, отсканированные сканером, коснулись клавиатуры из чёрного матового сапфира. Поэма. О себе.
Мой голос, бархатный баритон, прошёл через ряд акустических фильтров, вернулся стереофоническим хором, обогащённый резонансом помещения. Диалог с единственным достойным собеседником. Абсолютное совершенство.
Час дня. Время Физического Контакта. Кушетка из перфорированной белой кожи. Комната наполнилась медитативной симфонией, сгенерированной на основе энцефалограммы моего мозга в состоянии альфа-релаксации. Кончики пальцев, температурой ровно 36,6, нашли точки на висках, скулах, линии челюсти. Шея. Ключицы. Дыхание стало глубже, диафрагма опускалась плавно.
«Как могу любить только Я» – теперь это была аксиома. Закон бытия.
Мои руки скользили по грудным мышцам, щипали соски, заставляя их затвердеть – крошечные эрегированные монументы чувственности. Они прошлись по животу, вниз, к бедрам. Каждый нервный узел отзывался точным, выверенным сигналом удовольствия. Я был и жрецом, приносящим жертву, и алтарём, и самим божеством, принимающим её.
Возбуждение нарастало – горячее, плотное, стерильно чистое. Сам образ другого, чужого тела, был бы кощунством. Чудовищным абсурдом. Осквернением святилища.
Я вошёл в себя. Единственно верное, прямое, абсолютное проникновение. Зеркало отражало спину, напряжённые мышцы-тяжи, моё лицо, искажённое блаженной гримасой познания. Я тонул в собственных глазах, видя в них дно собственной бездны.
Из моего горла вырвался стон, модулированный и глубокий. Мой стон. Он был мне дороже всех серенад, когда-либо написанных.