Карим Бальц – Молоко для механической коровы (страница 5)
Фаза Расслабления. Блаженная тяжесть в каждой мышечной фасции. Я поднял руку, и капли пота на коже засверкали, как роса на лепестках редкой орхидеи. Моего цветка.
Вечер. Ужин. Медитация. Созерцание голографической проекции моего собственного сердца, бьющегося в такт вселенскому ритму. Моему ритму.
Перед сном – снова перед зеркалом. Ночь за спиной была не тьмой, а лишь инверсией моего сияния. В стекле – только Я. Совершенный, самодостаточный остров.
«Как могу любить только Я». Отражение улыбнулось той же, отрепетированной до идеала улыбкой.
Свет погас.
В абсолютной черноте на сетчатке горел мой негативный образ: светящийся шрам, данный мне при рождении.
Он был со мной всегда.
-–
– Я… я сейчас подышал… – голос сорвался на полуслове, превратившись в мокрый, захлёбывающийся звук. Он сглотнул что-то горькое, и слышно было, как слюна булькает в глотке. – Подышал на экран… на чёрный экран телефона… Хотел увидеть… хоть контур… тень…
Вдох, резкий, как у раненого зверя.
– И там… там ничего нет! – это уже был не крик, а визг, вырывающийся из самого нутра, скрежещущий по зубам. – Пустота! НИЧЕГО!! Только жирное… замутнённое пятно! Я… я это пятно! Я – это жирное пятно на стекле бытия! КАК ЕГО ЛЮБИТЬ? СКАЖИ МНЕ! КА-А-А-К?!
Его голос разорвался. Теперь он не говорил, а выл, задыхаясь между словами, рыдая так, что слышался хруст в грудной клетке.
– КАК МОЖНО ЛЮБИТЬ ТО… ТО, ЧЕГО НЕТ?! МЕНЯ НЕТ! ПОНИМАЕШЬ? МЕНЯ! НЕТ! НЕТ!!!
Последние слова перешли в нечленораздельный, животный рёв – долгий, горловой, полный такой первобытной агонии, что казалось, будто плоть сама по себе плачет от отчаяния. Потом – лишь хлюпающие всхлипы, судорожные вздохи и тихий, безумный лепет: «нет-нет-нет-нет…»
-–
Я улыбнулся в идеальной, стерильной темноте. Помеха в 0.7 децибел. Статистическая погрешность.
Я был чист. Я был один.
Я любил только Себя.
И это было абсолютно.
История 6: "Дубль-2"
Павел Сергеевич вошёл в студию. Воздух стоял густой и недвижный, пропахший озоном раскалённых ламп и пылью архивных папок. Перед ним, на фоне густо-синего сукна, сидел Испытуемый Д-2. Обычное лицо, обычный взгляд. Павел Сергеевич откашлялся. Звук вышел грубым, почти неприличным в этой стерильной тишине.
– Повторяйте за мной, – сказал он. Его голос, отшлифованный годами у микрофона, прозвучал как команда с другого берега реки. – Мама мыла раму.
Испытуемый Д-2 мигнул. Губы дрогнули, сложились в нужную форму.
– Мама мыла раму, – произнёс он. Голос был плоским, лишённым тембра, идеальной копией без оригинала.
Павел Сергеевич кивнул. Так начиналась рутина дубля. Сначала простые фразы, строительный материал языка. Потом сложные конструкции, скороговорки, стихи. Он, Павел Сергеевич, был живым эталоном, источником, из которого лилась речь, чтобы тут же, в устах Д-2, превратиться в цифровой слепок. Он был прошлым, которое копирует будущее. Такова была его работа последние тридцать лет. Сначала для программ «Орбита-2» и «Дубль-2», чтобы Сибирь и Дальний Восток слышали новости в его безупречном исполнении. Теперь – для чего-то другого. Более важного.
– Луна – это дискотека для меланхоликов, – прочёл Павел Сергеевич с листа. Новые фразы для калибровки. Бессмыслица, которую нужно было наполнить смыслом одной лишь интонацией.
– Луна – это дискотека для меланхоликов, – повторил Д-2. Тот же идеальный, безжизненный тембр.
В Павле Сергеевиче кольнуло раздражение. Он вспомнил, как в начале карьеры его голос, прорываясь через помехи, магнитил миллионы душ от Якутии до Читы. Он был проводником, голосом из метрополии в далёкие края. А теперь стал донором для этой… машины.
Он посмотрел на Д-2. Тот сидел невозмутимо, руки лежали на коленях. Слишком правильно. Слишком чисто. В памяти всплыл обрывок давно прочитанного текста: «Как если бы иностранец, не говорящий по-русски, взялся редактировать русскоязычный текст… Среди букв кириллицы появились бы замысловатые иероглифы». Именно это он и чувствовал. Его язык, его речь превращались в иероглифы в этом существе.
Сеанс закончился. Инженер в белом халате подошёл к Д-2 и ввёл шприц с прозрачной жидкостью. «Для тонуса речевых связок», – однажды пояснили Павлу Сергеевичу. Он увидел, как глаза Д-2 на секунду закатились, а по телу пробежала мелкая дрожь. Это был единственный признак, что перед ним не просто манекен.
Выйдя из студии, Павел Сергеевич направился в столовую. Он сел за свой столик, достал из портфеля пирожок. Жена завернула его утром в вощёную бумагу. Тесто, слегка пропотевшее, было нежным, творожным. Начинка – тушёная капуста с яйцом и луком. Он откусил. Теплота, знакомый вкус детства, простой и ясный, как слово «хлеб». Вкус подлинности. Вкус его жизни.
В этот момент в столовую вошёл Д-2 в сопровождении техника. Его подвели к раздаче, но он лишь склонил голову набок, разглядывая котлеты в соусе, словно инопланетный артефакт. Техник взял поднос, поставил на него тарелку. Они ушли.
Павел Сергеевич смотрел им вслед. Пирожок вдруг показался пеплом на губах. Машина не ест. Машину заправляют.
На следующий день текст сменился. Это была транскрипция народного гнева – собранные с форумов и из соцсетей обрывки фраз, полные ненависти и абсурда.
– Надо всадить ему серебряную пулю промеж глаз! – прочёл Павел Сергеевич, и собственный голос показался ему чужим.
– Надо всадить ему серебряную пулю промеж глаз! – повторил Д-2. И в его идеально ровном голосе фраза прозвучала ещё страшнее – как констатация факта, лишённая даже эмоции злобы.
– Энергетический импульс передаётся… если нас хоть десять человек искренне пожелает… это сбудется… – Павел Сергеевич читал, и ему стало физически дурно.
– Энергетический импульс передаётся… – начал Д-2.
– Молчи! – рявкнул Павел Сергеевич, хлопнув ладонью по столику. Стекло зазвенело.
В студии повисла тишина. Д-2 замолчал, не моргнув. Он просто ждал следующей команды.
Павел Сергеевич тяжело дышал. Он всё понял. Он был не донором голоса. Он был донором души. Той самой, старой, человеческой – со срывами, болью, пирожками с капустой и памятью о том, как отец, смеясь, читал «Конька-Горбунка». Всё это дробилось, оцифровывалось и заливалось в бездонную плоть Д-2. Его алекситимия, душевная немота, была не недостатком, а финальной стадией. Миру больше не нужны были слова, наполненные чувствами. Миру нужны были идеальные, чистые носители. Дубль-2.
Вечером Павел Сергеевич стоял на пустынной платформе в ожидании электрички. Он чувствовал себя пустым. Выпотрошенным. Внутренний монолог прерывался, в него вклинивались обрывки сегодняшних фраз. «Луна – это дискотека…», «серебряная пуля…», «мама мыла раму…».
К нему подошёл мужчина, такой же усталый.
– Парень, час не найдётся? – спросил незнакомец.
Павел Сергеевич повернулся. Он открыл рот, чтобы извиниться, сказать «нет». Но из горла вырвался лишь ровный, бесстрастный, идеально смодулированный голос Д-2:
– Мама мыла раму.
Незнакомец отшатнулся, пробормотал что-то и быстро зашагал прочь.
Павел Сергеевич закрыл глаза. Он всё понимал. Дубль-2 начался. И остановить его было уже нельзя.
История 7: "Хор"
Вспоминаю субботу. Всегда суббота.
Мы сходились в белом зале. Белые стены, белый потолок, паркет цвета светлого мёда. Солнце, проходя сквозь высокие окна, ложилось на пол горячими прямоугольниками, и в них курилась пыль – золотая, живая.
Мы были Хор.
Сначала – гул. Приглушённые голоса, шарканье ног, скрип стульев. Анна Петровна, наша дирижёрша, неподвижно стояла перед нами, сложив руки на животе. Руки у неё были большие, жилистые, но нежные. Она ждала. Ждала, пока последний звук не утонет в тишине, пока мы все не превратимся в единый, дышащий организм.
Потом она медленно поднимала руки. Ладони раскрывались, как бутоны. Мы замирали, ловя взгляд её влажных, тёмных глаз. Вздох. И…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.