Карен МакКвесчин – Проклятие Гримм-хауса (страница 13)
– Похоже на то, – пробормотала Хэдли.
Ей пришло в голову, что в этом сумасшедшем доме её уже ничто не удивит. Она прошлась вдоль ряда фотографий и задержалась перед снимком Энрико. Очень приятный мальчик. Это ему принадлежал саксофон.
– А что случилось с остальными детьми?
– Две старухи выпили их пыл до капли. Так они могут жить вечно. Чужая страсть даёт им энергию.
– Так, значит, дети… они мертвы? – Хэдли с трудом подавила приступ страха. – Тётки их убили?
– Не мертвы, – Игла нетерпеливо взмахнула передними лапками. – Но это всё равно что смерть. Без таланта жизнь не мила.
Хэдли медленно шла вдоль стены, всматриваясь в лица и повторяя про себя имена детей. Там были и чёрно-белые снимки. И имена на них старинные: Эбнер, Кора, Перл, Герберт, Берта, Этель, Николас. Она повернулась к Игле и прошептала:
– Не понимаю. Если ты обо всём этом знала, почему просто не рассказала мне? Зачем надо было приводить меня сюда?
Игла с жужжанием взлетела и опустилась на стул рядом с Хэдли.
– Только одному ребёнку удалось приблизиться к истине, он был писателем, – Игла потёрла передние лапки, очень довольная собою. – Должна признаться, мы, тараканы, можем делать практически всё. Проходить сквозь стены, невероятно долго выживать под водой. Месяц ничего не есть. И не пытайся укорять меня тем, что мы ещё лучше разносим микробы и вирусы. Уж в этом мы мастера! И я даже горжусь этим талантом, чтобы ты знала.
– Ты к чему-то ведёшь? – не вытерпела Хэдли.
– О да… – отозвалась Игла. – Я веду к тому, что есть одна вещь, которая неподвластна тараканам, и это умение читать. Тот мальчик-писатель был очень умным. Насколько я помню, он уже почти обо всём догадался, но в итоге они выпили и его пыл. Однако я надеюсь, что в этой тетради найдётся что-то полезное для тебя, – Игла взлетела и зависла над тетрадью.
Хэдли взяла её и сдула пыль с кожаной обложки. Это была не простая школьная тетрадь. На коже был вытиснен растительный узор и имя автора: Николас.
– Читай, читай, читай! – заволновались на потолке тараканы.
Хэдли чуть не позабыла о том, что они сидят на потолке, чтобы светить ей.
– Тссс, – шикнула она.
Поставив чемодан Николаса на пол, она села на стул и открыла тетрадь. На обороте обложки была надпись: «Нашему чудесному сыну Нику на десятый день рождения. С любовью от мамы и папы». Судя по дате, эту тетрадь Николас получил в подарок больше шестидесяти лет назад. Хэдли перевернула первую страницу и принялась читать.
Поначалу взгляд просто скользил по строчкам, однако очень скоро история Николаса захватила её так, что девочка забыла про стылый убогий чердак и зелёное сияние тараканьих глазок над головой. Она жадно проглатывала каждую страницу, всё больше обретая уверенность в себе. Даже одно знание о том, что другой ребёнок тоже прошёл через то, что пришлось пережить ей, помогало чувствовать себя не такой одинокой.
Когда она прочла последнюю строку и закрыла тетрадь, тараканы зашелестели от нетерпения.
– Она прочла! Прочла! Хэдли всё прочла! – от их суеты свечение над головой стало неверным, мигающим. – Молодец, Хэдли! – как же легко было порадовать этих существ!
Она задумалась, держа тетрадь на коленях.
– Итак? – Игла подлетела к самому её лицу. – Там есть что-то полезное?
– Да, – кивнула Хэдли. – Есть.
Глава 12
Все свои находки Хэдли оставила на чердаке в прежнем виде, а сама прокралась в спальню. Мысли неслись таким галопом, что было не до сна. Рассказ Николаса оказался не только грустным, но и полезным и увлекательным. Она узнала, что мальчик с охотой откликался на полное имя Николас, но сам предпочитал, чтобы его звали Ник. И терпеть не мог небрежное Ники. Для своего возраста он был высоким, худым, с тёмными глазами и вьющимися волосами. У него был маленький пёсик с треугольными ушками по кличке Дэш, обожавший Ника больше всех на свете. Папа Ника издавал местную газету, и часто Ник с Дэшем навещали его на работе во время школьных перемен. Как и Хэдли, Ник был единственным ребёнком в семье. Его отец владел тем самым домом, где у семьи Хэдли были апартаменты и они жили на последнем этаже.
Ника также похитили из дома во время отлучки родителей – мама заболела и попала в больницу, а папа отправился навестить её. Ник писал, что ему запретили видеться с мамой в больнице, пока у неё высокая температура. Совсем как Хэдли, он сам не понял, как оказался в Гримм-хаусе у тёток, которые вовсе не были его тётками; как было и с Хэдли, старухи поощряли его занятия любимым делом в холле по вечерам.
Для Николаса это было сочинительство. Точнее, поэзия. Хэдли его стихи не очень-то понравились. Честно говоря, она даже сердито закатывала глаза, читая некоторые из них. Однако она отдавала Нику должное за краткость и чёткость изложения. А ещё девочка восхищалась тем, как он догадался вытянуть из тёток нужную информацию.
Ник не стал приставать с прямыми расспросами, а избрал окольный путь.
«Я обезоружил их лестью, – писал он. – Это поможет мне выгадать время на подготовку побега и притупит их бдительность». По его словам, он мог вести эти откровенные записи, потому что им не было дела до его тетради: они лишь требовали, чтобы пленник читал вслух свои стихи.
Но тётю Максин не тронул ни этот стих, ни другой, про «густые брови домиком» и «строгую линию губ». И тогда он написал про тётю Шарман немного по-другому.
Эти строчки позволили Нику понять, что из двух сестёр можно надеяться на помощь именно от тёти Шарман. Она так восхищалась стихами, что заставляла его повторять их снова и снова, пока тётя Максин не рявкнула:
– Хватит, Шарман! Ему надо писать новые стихи, а не твердить без конца одно и то же!
После чего тётя Шарман дождалась, пока они останутся вдвоём, и попросила Ника прочесть стихи ещё несколько раз. При этом она даже раскраснелась и не скрывала довольной улыбки. Ник писал, что она крутила на пальчике локон, как счастливая школьница: «Как будто тёте Шарман в жизни не приходилось слышать о себе добрых слов. Похоже, под крылышком у такой сестры, как Максин, будешь счастлив от малейшей похвалы».
Хэдли широко распахнула глаза, размышляя об этом. Ник был очень умным мальчиком. Ей и в голову не приходило попробовать подкупить сестёр лестью. Дальше в тетради были в основном стихи про цветочки с бабочками и звёздные небеса, однако записки о Гримм-хаусе содержали реальные факты. Хвалебный стих помог втереться в доверие к тёте Шарман. Каждый раз, читая его вслух, мальчик вытягивал из старухи крупицы правды о Гримм-хаусе.
«За долгие годы здесь побывало много детей, – писал он. – И все они были похищены из апартаментов Грэхэм-Плейс. По словам тёти Шарман, они с сестрой ищут возможность забрать их из дома, но только когда в этом есть необходимость». И ниже шла приписка: «Что бы это ни значило», – с жирной стрелкой к подчёркнутому слову «необходимость».
Ещё он объяснял, что у каждого из похищенных детей имелся талант, который тётки называют пылом. Похоже, тётя Шарман искренне считала, что они делали детям добро, избавляя их от «пыла». Она повторяла: «Дети слишком увлекаются, без конца занимаясь одним и тем же. Отнять это у них – всё равно что снять проклятие».
Чтобы узнать больше, Ник притворился, что согласен:
«Она сказала, что после какого-то числа представлений детский пыл втягивает в себя люстра в холле, а когда это происходит, его хватает на многие годы, – писал Ник. – Эта люстра – источник жизни для всего Гримм-хауса, не только для тёток. И для них самое главное – чтобы эта люстра оставалась в целости и сохранности». На полях тетради он приписал: «Как бы до неё добраться? Надо найти стремянку или хотя бы табуретку».
Ещё Ник описывал, что в Гримм-хаусе иначе идёт время. Здесь могут пройти недели, а за его стенами – несколько минут. А когда сила детей иссякает, они начинают терять и время, и энергию. «Хммм!» – подумала Хэдли. Вот почему ей так трудно понять, сколько она уже торчит в этом месте. Сначала она вроде бы могла вести счёт дням, но вскоре они превратились в такую кашу, что она бросила эти попытки.
Девочка продолжала читать.
«Свою волшебную силу тётки черпают из люстры, но к тому моменту, когда приходит пора зарядить её детским пылом, им начинает грозить опасность совсем развоплотиться. «Мы можем поддерживать жизнь в доме и получать извне продукты, – рассказала тётя Шарман, – но даже это ненадолго. Нам необходим источник пыла». Пыл наполняет их жизнью, дает им силы и бессмертие. «А кто не мечтает о бессмертии?» – добавила она».
Тётя Шарман сообщила Нику, что как только пыл иссякает, дети возвращаются домой и навсегда забывают про Гримм-хаус.
– А поскольку в их мире время всё то же, они вообще ничего не теряют!
– Но я больше не смогу писать стихи? – спросил Ник.
– Конечно, нет! – небрежно отмахнулась тётя Шарман. – Да и вообще, кто их сейчас пишет? Это же вымирающий вид искусства. Ты лучше подумай, сколько свободного времени у тебя прибавится, когда ты перестанешь тратить его на корябание в тетради. Вот увидишь. Это только к лучшему. Родители решат, что ты перерос своё увлечение, а тебе и вовсе будет всё равно.