Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 63)

– Взгляните на меня. – Я встряхиваю ее за руку. – Отчего бы вам не спросить, что он сделал со мной? Наверняка вам должно быть любопытно.

Она вырывается и спешит в сторону комнаты Гарри.

– Возможно, вы и так все знаете, – произношу я.

Ее лица не разглядеть, но до меня долетает слабый всхлип, и весь гнев испаряется. Что же это за жизнь – быть женой этого чудовища и наконец-то освободиться от него только ради того, чтобы медленно умирать от чахотки? Эта бедная женщина и так наказана – без моей помощи.

Глава 37

Тик-так, качается маятник. Тик-так. Все качается, качается и качается. Я хожу по комнате Гарри взад-вперед, не поднимая глаз, каждый шаг отмеряют часы. Это возмездие? Око за око? Гарри за Прайса?

Я провожу рукой по холодному мрамору умывальника и представляю Гарри на этом самом месте, вот он причесывается, достает сигарету из портсигара. Вижу, как он смотрит из окна в поле, на заросли боярышника рядом с расщепленным дубом. Наверное, он видел, как я ходила там в тот день, когда пришел умолять меня любить его по-прежнему, а я отказала ему.

Эта кровать. Думал ли Гарри обо мне, лежа здесь? Мечтал ли обо мне? Эта кровать знает его лучше меня, лучше кого бы то ни было. Она пришла к нему в эту постель – пришла и забрала его душу. Плакал ли он в эту подушку, когда я сказала ему уйти? Сказала так бессердечно и холодно. Я знала, что он был сломлен, и все же заставила его уйти. Почему? Почему не окликнула его, когда он шел, спотыкаясь, с холма? Если бы я только окликнула его.

Я забираюсь под одеяло и кладу голову на подушку. Постель пахнет им. Вся комната пахнет им, будто он вышел несколько минут назад, отлучился на прогулку, или на ужин, или встретиться с Имоджен.

Голова болит от рыданий, и я погружаюсь в сон. А вот и он – вернулся, где бы он ни был раньше, принеся холод с улицы. Он пересекает комнату, оставляя на полу мокрые следы. Он весь промок, волосы прилипли ко лбу, с них стекает вода. Он стоит у окна, его силуэт вырисовывается на фоне ночного неба, он расстегивает рубашку. Она грязная, вся в пятнах и такая же мокрая, как и он сам. Она падает на пол. Лунный свет мерцает на его обнаженной коже. Как же он красив, как невероятно красив.

Он забирается в постель рядом со мной. Его кожа холодна как лед и покрыта болотной влагой. Он пахнет водорослями. Я прижимаюсь щекой к его груди и слушаю, как бьется сердце – этот сильный и ровный ритм напоминает маятник. Тик-так. Тик-так.

– Я люблю тебя, – говорю я.

Он поворачивает голову. Поднимаю лицо, чтобы поцеловать его, но вместо рта – зияющая дыра, полная черных, гниющих зубов, от него разит гнилым деревом и гниющей плотью. Он смеется.

Простыни опутывают меня слишком туго, как смирительная рубашка. Я разрываю их. Наконец мне удается высвободиться, и я выбираюсь из кровати, уже почти у двери. Я моргаю, оглядываюсь. Никого нет – только ворох постельного белья. Я вглядываюсь в него, боясь обнаружить движение, как от чужого дыхания.

Ничего. Ничего там нет. Это всего лишь кошмар, и только.

В комнате никого нет, кроме меня и моего безумия.

Просыпаюсь я перед самым рассветом. Его серый свет не приносит облегчения, он лишь усиливает ужас.

Мое платье все перепачкано, грязь застыла на нем. Нужно найти сумку. В доме тихо, пока я торопливо иду по коридору. Темные узкие ступени в мою комнату в точности такие, какими я их помню. Словно этих пяти лет и не было. Я поднималась по ним вслед за Прайсом в тот первый вечер. Стена на ощупь в точности такая же глиняная и холодная. Тот же скрип. Я почти вижу, как взлетала по этим ступеням тогда, переполненная радостью и любовью.

Дверь приоткрыта. Здесь никого не было – никого с той самой ночи. След моего тела еще заметен на покрывале, где Прайс… Я содрогаюсь и отвожу взгляд. Вот мой багаж, сумка, которую я собрала, думая, что отправляюсь в безопасное место, – бедная, наивная глупышка.

Я хватаю ее, тороплюсь в комнату Гарри и переодеваюсь неуклюжими руками. Смотрю на женщину в зеркале – неужели это я? Это измученное лицо – мое? А эти глаза с темными кругами? Это исхудавшая фигура в поношенном платье, предназначенном для кого-то более полнотелого, здорового, молодого? Как же я изменилась за эти несколько лет, стала другой женщиной, не имеющей ничего общего с той, прежней.

На столике в прихожей лежит конверт, ожидая почтальона. Написанное на нем имя ничего мне не говорит. Но я все же беру его и кладу в карман.

Утро выдалось пасмурным, воздух прохладен. Я перебегаю дорогу и иду к церковному двору. Сердце пропускает удар, когда я прохожу через ворота, будто подсказывает, что я вот-вот найду его. Могилы, расположенные ближе к зданию, старее и величественнее остальных, они обнесены оградой, и над ними высятся каменные ангелы, не сводящие взглядов со своих мертвецов. У Гарри тоже есть небесный хранитель, который смотрит за ним?

Здесь две свежие могилы, одна даже не заросла травой. Имена нанесены на маленькие деревянные кресты, и ни один из них не принадлежит ему. Я уже потерялась и не могу понять, какие камни я осмотрела, а какие – нет. Начинаю заново, на сей раз методично пересекая один ряд могил за другим. Так много имен. Так много мертвецов, и с каждым прочитанным именем мое настроение улучшается. Я уже дважды обошла церковь. Ни единого камня не пропустила. Его здесь нет. Его здесь нет, потому что он не умер. Надежда захлестывает, переполняет меня.

Она солгала. Как же глупо с моей стороны было верить хоть одному слову, слетевшему с этого лживого языка. Она хотела обмануть меня, удержать меня от него, но меня не так-то просто ввести в заблуждение.

На обратном пути церковный двор выглядит иначе, и я уже не так уверена, что посмотрела каждую могилу. Еще вон тот участок в конце кладбища. Там есть несколько безымянных курганов, похожих на могилы. Может быть, это могилы нищих. И вот еще одна, под тисом.

Подхожу ближе. Ни камня, ни креста, ни какого бы то ни было знака, так что это не может быть он – и все же это он. Я знаю, что это он.

– Гарри? – говорю я шепотом, но он слышит. Он слышит и шевелится под дерном. Его сердце бьется под землей – ровно как маятник.

Ни надгробия, ни слов утешения о мире и любви. Ни «возлюбленному сыну», ни просто – «возлюбленному». Ничего, никакого следа в память о нем. Ни один ангел не оберегает его сон. Неважно, теперь я здесь. Я буду оберегать его.

Сажусь рядом с ним, у покрытого травой кургана и рассказываю ему о Прайсе и о том, что он сделал, и о лечебнице. Рассказываю ему о его с Имоджен ребенке, о том, как что-то доброе и чудесное родилось из всего этого ужаса. Рассказываю ему о ребенке, которого никогда не было, – о нашем ребенке, моем и его. И я плачу. Рыдаю и говорю, как мне одиноко, как бы мне хотелось спасти его, как бы мне хотелось, чтобы он спас меня.

Утренние лучи горят на верхушках деревьев, словно пламя костра. Я утираю слезы. Сколько времени прошло? Не могу сказать, но промерзла я до костей. На обратном пути через церковный двор вынимаю из кармана письмо и открываю конверт. Внутри короткое письмо: «Пожалуйста, приезжайте и заберите сумасшедшую из Эштон-хауса как можно скорее».

О нет, Имоджен. Все не так просто. Теперь я не оставлю Гарри. Я буду держаться за это место, как приставший к собаке клещ. Теперь я совсем не та бедная глупая девочка, которую она отправила в лечебницу. Теперь я знаю, что от нее ждать, а она даже не представляет, на что я способна. Совершенно не представляет.

Ярко-зеленые иглы тиса блестят, манят меня, но нет, моя ненависть к ней недостаточно сильна, чтобы решиться на это. Ягод плюща пока что достаточно. Я кладу их в карман.

Миссис Прайс поднимается с подносом для Имоджен, когда я вхожу в дом. Она внимательно смотрит себе под ноги и не видит, как я подхожу к ней. Затем на нее находит приступ кашля. Я забираю поднос у нее из рук.

– Я позабочусь об этом, миссис Прайс. А вы пока примите немного меда от кашля.

Бедняжка слишком задыхается, чтобы спорить. Как только она скрывается из виду, я достаю ягоды плюща из кармана и выдавливаю их мякоть в фляжку Имоджен.

– Больше тебе не разлучить меня с ним, – произношу я. – Больше никогда.

Дребезжащий храп доносится из спальни Имоджен. И этот рот он целовал. И эту шею. А она спит как ни в чем не бывало, зная, что он мертв. Да как она смеет? Как она смеет спать, когда, если бы не она, он был бы жив? Его бедные пальцы не были бы постоянно искусаны. Он не был бы так испуган, не уехал бы в Лондон. Прайс никогда бы не появился здесь, никогда бы не увидел меня, никогда бы… И все из-за нее. Даже мистер Бэнвилл был бы здесь, учил бы меня обращаться с растениями, и мы были бы счастливы – я и Гарри, и мистер Бэнвилл. Мы втроем были бы счастливы, если бы не она.

Мои пальцы так и тянутся к этому нежному горлу, но я не должна этого делать. Нет, я не доставлю ей удовольствия и не отправлюсь на виселицу.

Ребенок на кухне, запихивает кашу в рот. Она поднимает глаза. На ее лице нет улыбки, но и страха тоже. Я сажусь напротив.

– Ты очень похожа на своего отца, – говорю я.

Она жует кашу, темные глаза оценивают меня.

– Мне нельзя говорить с тобой.

Целая ложка каши исчезает у нее во рту.

– Почему?

Она проглатывает и зачерпывает еще одну.