Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 64)

– Мама говорит, ты сумасшедшая.

– Вот как? – Я держу руки неподвижно и улыбаюсь, пока она прожевывает очередную порцию каши. – Я выгляжу как сумасшедшая?

Она вертит ложкой и хмурится.

– Нет, – произносит она наконец. – Ты выглядишь грустной.

– Да, это так. Думаю, прогулка поможет мне развеяться. Свежий воздух всегда бодрит.

Она хмурится, смотрит в окно:

– Дождь будет.

– Я люблю дождь.

Она улыбается.

– Я тоже.

Уже подойдя к двери, я слышу, как она бежит за мной.

– Можно мне с тобой?

Она запыхалась и так взволнована.

Нужно сказать «нет».

– Могу показать, где растут голубые колокольчики, – говорит она. О, она так мила и не испорчена жизнью, несмотря на такую губительную мать.

– Только тебе понадобится пальто и шляпка, – советую я. – Там прохладно.

Она показывает на груду пальто на крючках, среди них одно – маленькое серое шерстяное пальто с обтрепанными манжетами. Какие же маленькие у нее ручки, когда она просовывает их в рукава. Крохотные нежные ручки.

Бледный солнечный свет действительно предвещает дождь, подтверждая прогноз девочки. Горизонт обложили тяжелые серые тучи, обрамленные болезненной желтизной. Среди давно залежавшихся ботинок и ржавых ружей мы находим в прихожей несколько поеденных молью зонтов. Я отряхиваю пару из них. Потревоженные пауки разбегаются из своего жилища в разные стороны. Девочка смеется и пытается поймать их сложенными ладошками, но они слишком шустрые для нее.

Какую же картину мы представляем собой, пробираясь по дороге в старомодной одежде со сломанными зонтиками. Будто дикие существа выбрались из подземелья, где нас заперли давным-давно и только сейчас выпустили на поверхность.

Девочка обгоняет меня. Деревья, солнце, серебристые капли дождя – все так живописно и красиво, словно сюда никогда не заглядывали ни смерть, ни тьма, ни грех, ни убийство, словно он не лежит в своей холодной могиле.

Она ведет меня через поля, по узкой тропинке в лес. Дождь барабанит по листьям. Она бежит дальше, темные волосы развеваются из стороны в сторону, а затем останавливается и указывает прямо перед собой.

– Вон они.

Под деревьями до самого горизонта раскинут голубой ковер. Сотни и тысячи цветов, фиолетовые колокольчики отливают глубокой синевой, распространяя в воздухе такой прекрасный запах, просто райский. Порыв ветра заставляет их еще сильнее наклониться к земле.

Что-то не так. Этот запах. Вонь от гниющих костей Прайса. Мы слишком близко к болоту, слишком.

– Вернись! – кричу я, потому что девочка уже бежит к нему. О, я не позволю ей утонуть в болоте, нет, ни за что – ведь она единственное, что осталось от него. – Вернись!

Она бежит ко мне, волосы развеваются по ветру. Если бы Гарри только мог видеть сейчас эти раскрасневшиеся щеки и блестящие глаза… Если бы он видел ее…

Небо темнеет, дождь усиливается, когда мы возвращается в дом.

Миссис Прайс носится по двору, как квохчущая курица. Завидев нас, она замирает с вытаращенными глазами.

– Где ты была? – Она хватает девочку за руку и притягивает к себе.

– Мы гуляли, – отвечаю я. – Она в полной безопасности.

– Не приближайся к ней. – Она заходится кашлем.

Я подхожу ближе и говорю ей на ухо:

– Ваш кашель опасен для ребенка, миссис Прайс, а я – нет.

– Да это просто кашель.

Она знает, что это не так. Я вижу это в ее глазах. И все же она уводит ребенка.

Но уже в полдень я снова вижу ее. Миссис Прайс с такой силой ставит мою миску на стол, что жижа переливается через край. Она растекается, как кровь, блестит на столе прежде, чем впитаться в дерево. Она забирает поднос из комнаты. Возможно, теперь она ест вместе с Имоджен в гостиной. Тем лучше. Все равно мне не нравится гостиная, а компания Имоджен и миссис Прайс нравится еще меньше.

Я поднимаю ложку. Коричневая жидкость поблескивает, на поверхности плавает суп. Суп из бычьих хвостов. Заставляю себя поднести ложку ко рту и проглотить.

Девочка морщит нос.

– Тебе не нравится?

– Не очень.

Она смеется.

Есть это невозможно. Снова и снова я поднимаю ложку и опускаю в миску, так и не отхлебнув.

– Боюсь, я простудилась, – вздыхаю я.

– Можно я и твойную тогда съем? – спрашивает девочка.

– Не «твойную», а «твою». И да, можешь, только если скажешь «пожалуйста».

– Пожалуйста?

Я пододвигаю к ней свою миску. Какая же она худенькая, кожа да кости. Они совсем не заботятся о ней.

Они совсем не заботятся о том единственном, что осталось от него.

– Придется нам откормить тебя, – улыбаюсь я. – Как гуся к Рождеству.

Ее смех – самое прекрасное, что я когда-либо слышала, словно ангельская песнь.

В дверях возникает миссис Прайс, вся раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

– С хозяйкой неладно.

– Что такое?

– Рвет ее, – говорит миссис Прайс. – Везде – и на покрывало тоже.

Я бросаю взгляд на лицо девочки и угадываю в нем страх. Мне становится стыдно, что я стала его причиной.

– Не бойся, малышка, – успокаиваю ее я. – Уверена, это легкое недомогание.

Само собой, так и есть. Ягоды плюща не убьют ее. Тем не менее убирать эту грязь – занятие тошнотворное. Миссис Прайс с этим точно не справится, так что придется мне заняться этим. Больше я не прибегну к плющу.

Миссис Прайс наклоняется за чистым одеялом, и тут же ее охватывает очередной приступ кашля.

– Ваш доктор не прописывал вам ничего от этого кашля, миссис Прайс?

– Ни сном ни духом об этом докторе с прошлой осени, – ворчит миссис Прайс. – Он пришел тогда с криками, обвинял хозяйку в… – Она обрывает себя. – С тех пор и не возвращался. А хозяйка уж так расстроилась. Было такое потрясение для нее, для бедной госпожи.

– Могу представить. Действительно бедная госпожа.

Нужно убедиться, что я не ошибаюсь. В конце концов, многие мужчины носят усы и у многих проступает лысина на макушке – у многих, очень многих мужчин.

– Не припомните имя этого доктора, миссис Прайс?

– Уомаком его звали. Доктор Уомак.

Так значит, я не выдумала собственное прошлое. Я оклеветала невиновного человека. Как раз напротив. Мои воспоминания реальны, и это он, Уомак, лжец и сумасшедший.