Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 41)

– Что я говорил?

– Ага. – Она кивает, вздыхает. – Ага, так и есть.

– Говорил ей – что? – интересуюсь я.

Они хлюпают, опустошая свои тарелки, но у меня аппетит пропал окончательно. Я встаю, отодвигаю стул. Он скрипит по каменному полу.

– Вы оба сумасшедшие, – говорю я, подавляя боль внутри. Они знают что-то, чего не знаю я, и мне это ненавистно. Уже наполовину пройдя коридор, я понимаю, что за моей спиной находится Прайс, и чувствую, как волоски поднимаются на шее.

Поворачиваюсь к нему лицом.

– Я собираюсь пройтись.

Он прислонился к стене с ружьем и не спускает с меня мертвого взгляда.

– Расплата за грех – вот что тебя ждет. Ты умрешь во грехе.

– Не сомневаюсь, – хмыкаю я, – но и вы тоже.

Я снимаю пальто с крючка в прихожей, открываю входную дверь, выхожу и захлопываю, оставляя его позади.

Стоит тусклый и серый день. Я натягиваю пальто и иду так быстро, как только могу. От встречного прохладного ветра становится легче, он успокаивает меня. Они глупы, вот и все, они безобидны. Их болтовня ничего не значит.

Я направляюсь к разрушенной часовне. Здесь тихо, спокойно и пусто. А вот и ее надгробие, его матери.

Эжени Бэнвилл. Жена Эдварда Бэнвилла, эсквайра из Эштон-хауса. Ушла из жизни в феврале третьего дня, 1893 года от Рождества Христова, в возрасте 31 года.

Так значит, хотя бы насчет этого он не солгал. Ее не позволили похоронить на кладбище.

Я поворачиваю к дому и представляю, как Гарри возвращается домой, он еще юноша – нет, еще ребенок, и, ожидая увидеть свою мать, попадает в когти этой ведьмы. Бедный Гарри. Бедный, потерянный Гарри.

Я иду в лощину, к мертвому дубу, сажусь и жду. Земля суха, поэтому я ложусь, закрываю глаза и притворяюсь, что сплю. Может, сегодня – ведь сегодня творятся чудеса как-никак – я проснусь и увижу его рядом, точь-в-точь как тогда, но теперь я позволю ему все объяснить. Теперь я буду слушать.

Холодает. Я открываю глаза и понимаю, что рядом нет никого. Возможно, это к лучшему. Мне никогда не забыть того крика, какое бы объяснение я ни услышала, да и какое разумное объяснение тут может быть? Нужно сосредоточиться на мистере Бэнвилле. Сейчас лишь его здоровье имеет значение. Как только он поправится, у меня будет работа, которая отвлечет от мыслей о Гарри, и я смогу думать о нем, не испытывая боли. Тогда я смогу видеть в этом не более чем глупую ошибку молодости, о которой через какое-то время едва ли вспомню.

Глава 25

Церковный колокол бьет пять раз. Я ушла слишком надолго и пропустила время вечернего чая мистера Бэнвилла. Надо торопиться обратно. Во дворе царит суматоха. Прайс пытается впрячь кобылу в телегу. Она сопротивляется, встает на дыбы и фыркает.

Миссис Прайс стоит на верхней ступени.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Прайс не слышит или предпочитает делать вид, что не слышит меня.

– Хозяин, – говорит миссис Прайс с резким вздохом. – Он отправляется в последний путь.

Сердце колотится.

– В последний путь?

Подобрав юбки, я взбегаю по ступеням. Дверь в спальню распахнута настежь. Мистер Бэнвилл лежит на спине, он не мигая глядит в потолок налитыми кровью глазами.

Это всего лишь очередной приступ. Я подбегаю к кровати и натягиваю на него одеяло до самого подбородка.

– Вы замерзли. – Пытаюсь согреть его холодную руку, растирая ее ладонями. – Неудивительно, что вы заболели.

Странная россыпь фиолетовых точек покрывает его лицо и шею.

– Вы что-то подхватили, – говорю я. Этим наверняка объясняется синеватый оттенок губ и носа. – Наверное, какая-то лихорадка.

Я подбрасываю угли в огонь и ворошу пепел, пока они не разгораются.

– Вот! Скоро вы согреетесь и румянец вернется.

Его глаза стали такими тусклыми, в них совсем нет света.

– А теперь вернемся к нашей книге.

Я беру «Большие надежды» и открываю том, где мы остановились в прошлый раз. – «Стояло морозное утро и… – Слова расплываются. Что-то встало поперек горла. Я кашляю. – …морозное утро и…» – Слезы падают на страницу.

Огонь горит, становится тепло, часы идут. Имоджен играет на фортепиано в своей комнате. Должна же она знать, что случилось, но она все равно играет. Маятник раскачивается туда-сюда, туда-сюда, но румянец не проступает на щеках мистера Бэнвилла. Как же он неподвижен. Так ужасно неподвижен.

Карета с грохотом подъезжает к дому и останавливается под окном.

– Доктор приехал, – сообщаю я. – Может, хоть на этот раз от него будет польза.

Наконец на лестнице грохочут шаги доктора и Имоджен. Слишком поздно. Слишком поздно. Его больше нет.

Они врываются в комнату. О, так горько не рыдали ни над одним покойным. Как же голосит эта неверная жена, как рыдает над телом мужа, словно ее сердце разрывается, а доктор снял шляпу и стоит, понурив голову.

– Он шел на поправку, – говорю я.

Имоджен выпрямляется.

– Глупости. Ему становилось хуже с каждым днем.

На какой-то момент у меня пропадает дар речи. Ни разу она не зашла в комнату собственного мужа, ни разу. Но я не произношу ни слова – трусиха. В конце концов, мое будущее в ее руках.

Доктор склоняется над мистером Бэнвиллом и хмурится.

– Он заговорил, – не сдаюсь я, – буквально этим утром. Он заговорил прямо перед обедом.

Имоджен смотрит на меня. Ни покрасневших глаз, ни слез на ресницах. Бледные глаза доктора смотрят на меня и тут же обращаются обратно к мистеру Бэнвиллу.

– Это невозможно, – говорит он, но в его голосе звучит неуверенность.

Имоджен тоже слышит ее, потому что бросает на него встревоженный взгляд.

– Я обнаружила его, – хнычет она. – Как же это было тяжело!

Значит, она все-таки пришла к нему спустя столько времени. Она опоздала.

Доктор бледнеет, рассеянно осматривает сыпь. Наконец выпрямляется, замечает мой взгляд и отводит глаза.

– Смерть была вполне ожидаема, – говорит он.

– Не была. – Мне хочется плюнуть в него, в них обоих. – Она внезапна. Его слова были невнятными, но… – Горло сжимается. На глазах выступают слезы. Как он был взволнован. Как мы оба были взволнованы, а теперь – без малейшего предвестия – он мертв. – Вот это. – Я указываю на россыпь фиолетовых точек. – Что вызвало эту сыпь?

Доктор откашливается, бросает взгляд на Имоджен.

– Такое часто случается после наступления смерти.

Никогда не видела такой сыпи на теле, никогда. Он лжет, но я уже знаю, что ему лучше не перечить.

Я подхожу к окну. Этого не может быть. Прайс. Неужели он осмелился бы на такое преступление, на убийство собственного хозяина? Возможно. Возможно, Гарри был прав и Прайс действительно воплощение зла. Нужно быть осторожной, нужно следить за своими словами.

Взгляд Имоджен встречается с моим. Ее рот открыт. Я знаю, что она скажет, и быстро перехватываю инициативу.

– Исследование вашего мужа почти готово к отправке в Королевское общество[19], – лгу я. – Его последним желанием было добиться признания для его работы.

Она хмурится.

– Думаю, что к этому прилагается и денежное вознаграждение.

Конечно, уверенности никакой у меня нет, но это, по крайней мере, даст мне время на поиски нового места.

– О, в таком случае, возможно, перед отъездом, – говорит она с натянутой улыбкой, – ты могла бы позаботиться об этом.