Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 42)

– Конечно.

Я поднимаюсь, делаю реверанс. Подойдя к двери, в последний раз оглядываюсь на бедного мистера Бэнвилла. Доктор обнимает Имоджен за талию и целует в шею.

– Дорогая, вам нельзя переживать, – шепчет он, – только не на столь раннем сроке.

Раннем сроке?

Наверное, от удивления я издаю какой-то звук, потому что их головы оборачиваются в моем направлении.

– Мужская сила не покидала моего супруга до последнего, – говорит Имоджен с самодовольной улыбкой.

Мы обе знаем, что это ложь. Нам обеим это известно, и все же вот они – стоят с такой неприкрытой наглостью, когда рядом с ними лежит мертвый мистер Бэнвилл. Видимо, мне не удается скрыть отвращение, потому что ее улыбка меркнет и превращается в усмешку.

– Занимайся своей работой, – бросает она. – Чем скорее ты нас покинешь, тем счастливее буду я.

– И я, – шепотом произношу я, покидая комнату. – И я тоже.

Когда я подхожу к лестнице в лабораторию, я чувствую только ярость. Только там я останавливаюсь. Этот ребенок не может быть от мистера Бэнвилла, но с чего ему быть от доктора? Я взбегаю по ступенькам, и желудок скручивает. Господи, только не от Гарри, только не от него. Я в лаборатории, в легких совсем не осталось воздуха, но даже там, где я всегда чувствовала себя в такой безопасности, в таком покое, мне не становится легче.

Что ж, для меня это теперь не имеет никакого значения. Нужно думать о собственной жизни, собственном будущем. Единственный хороший человек из всей этой семьи сейчас лежит мертвым в своей постели. Для меня здесь ничего не осталось. Я уйду от этих ядовитых исчадий ада и начну новую жизнь – с достойными людьми. Теперь у меня есть опыт и знание. Да и разве отец не говорил, что мир стоит на пороге перемен, что у женщин появляются возможности, в которых им слишком долго отказывали! Так я докажу его правоту.

Ящик стола мистера Бэнвилла легко выдвигается. При виде бисерного почерка, которым его рука в судороге исписала страницы, на глаза наворачиваются слезы.

– Вы хорошо меня подготовили, мистер Бэнвилл, – шепчу я. – Я всегда буду вам благодарна.

Мне трудно заставить себя прикоснуться к чему бы то ни было, но это необходимо. Как долго получится держать Имоджен на расстоянии? Несколько недель, наверное, в лучшем случае. Я должна найти новое место. Вытаскиваю писчую бумагу, и мой взгляд притягивает лист под ней.

Под заголовком «Ядовитый» написано:

Болиголов пятнистый. Conium maculatum. Паралич. Респираторный коллапс.

Белена черная. Hyoscyamus niger. Кома. Паралич.

Ландыш майский. Convallaria majalis. Нарушение сердечной деятельности. Сердечная недостаточность.

Ландыш. Я смотрю на слова, на жирную линию, которой он подчеркнул каждое из них. Неужели мой эликсир убил его? Голова гудит. Я сажусь, наклоняюсь вперед, опускаю голову между колен, пока тошнота не отступит. Нет, он ведь шел на поправку.

Он заговорил. Наверняка это… Вот они, эти слова: нарушение сердечной деятельности, сердечная недостаточность. Эта сыпь, похожая на следы от уколов, они, должно быть, от… О, мне этого не вынести. Мой единственный друг, моя единственная надежда – и я убила его. Я встаю и чувствую, как теряю сознание. Комната кружится. Все, кто мне дорог, умирают. Я действительно проклята. Прайс был прав.

Часы бьют семь. Меня накрывает новой волной ужаса. Если Прайс упомянет мои отвары, то мне конец. Хуже того, если они найдут эликсир, меня повесят. Я спешу к шкафу, выливаю содержимое бутылочки в раковину до последней капли, не переставая всхлипывать.

– Мне жаль. Мне так жаль…

Что я наделала? Какой ужас. Не Гарри должен бояться проклятия, а я. Проклята снова и снова.

Голоса. Волоски на шее поднимаются. Голоса – здесь? Затаив дыхание, я поворачиваю голову и вижу не лабораторию. Это комната Диаманта, и там в дверях стоит Уомак. Сердце начинает колотиться с такой силой, словно сейчас выскочит в горло. Это Уомак с выпяченной грудью.

– Вы проводите сеанс гипноза? – вопрошает он.

Диамант не двигается с места как ни в чем не бывало.

– Да. Что-то не так?

Я вжимаюсь в спинку стула. Все будет хорошо. У Уомака с собой нет ни трубки, ни воронки. Капустой не пахнет, здесь Диамант и Такер, хоть она и отступила к стене. Пусть так, но переживать точно не стоит.

– Вопреки вашим стараниям Мод чувствует себя достаточно хорошо, чтобы продолжать лечение. – Диамант пристально смотрит на него.

Свет из окна падает на лицо Уомака. Такая странная бледность, его лицо приобрело восковой пепельный оттенок, как у мертвеца.

– Гипноз не подходит для этого пациента.

Глаза Диаманта расширяются.

– Не подходит? Гипноз? А ваши грубые чистки и насильственное кормление – подходят?

Лоб Уомака морщится. Он вытягивает руку с зажатой в ней цветочной тетрадью и трясет ею.

– Грязь – фантазии развращенного ума.

– Воспоминания, – возражает Диамант. – Именно это послужило…

– Ее психоз вызвал вспышку насилия всего несколько дней назад, – перебивает его Уомак.

– Да, потому что вы забрали ее блокнот, – парирует Диамант.

Уомак хрипло смеется.

– Насилие. Психоз. Я этого не потерплю. Поняли меня? – Он достает из кармана сложенный пополам лист и бросает его Диаманту. – Решением комиссии посетителей гипноз запрещен.

Лицо Диаманта бледнеет, когда он разворачивает бумагу и читает ее. На его виске пульсирует жилка.

– А что с моими остальными пациентами? Могу я продолжить их лечение или слепо применять к ним испытанные и проверенные – не говоря уже об их бесполезности – применяемые методы?

Какое-то время Уомак смотрит на Диаманта. Капля пота скатывается по лбу и капает на левое ухо. Он утирает ее тыльной стороной руки.

– Можете продолжать работу с остальными пациентами. – Он достает из кармана грязный носовой платок и утирает лоб. – Что касается Мэри, то гипноз принес ей больше вреда, чем пользы. Я запрещаю вам его, слышите? Категорически запрещаю.

Он разворачивается на каблуках и распахивает дверь.

– Вы привезли сюда Мод, если я не ошибаюсь? – спрашивает Диамант.

Уомак оборачивается и моргает.

– Возможно, меня ввели в заблуждение.

Уомак смотрит на меня.

– Я привез Мэри сюда.

– От ее нанимателя, я полагаю?

– Нет. – Челюсть Уомака напрягается. – Я приехал по просьбе викария прихода в нескольких милях к западу отсюда. У Мэри был психоз с галлюцинациями. Она сорвала службу и напугала прихожан.

Правда? Я помню церковь, да, церковь, и лица, и нестройную музыку.

– К моему приезду она уже была в бреду, мокрая насквозь, видимо, потому что пыталась утопиться в реке. Это уже вошло у нее в привычку.

Нет-нет, я бы никогда такого не сделала. Но там и правда была вода, и платье липло к ногам, и водоросли. Неужели я и правда пыталась покончить с собой? Поэтому я проклята?

– Думаю, вы найдете мои действия абсолютно корректными. – Губы Уомака кривятся. – Она держит тебя за простака, дружище. Ты и правда этого не видишь? Она сочиняет истории для тебя, а ты настолько глуп, что веришь им.

Он исчезает в коридоре, оставляя распахнутой дверь.

Никто не решается нарушить тишину после его ухода. Такер встает и закрывает дверь с тихим щелчком.

Диамант переводит взгляд на меня.

– Это правда? Что случилось в церкви?

Я пожимаю плечами.

– Там была церковь. Больше я ничего не помню.

– Что же привело вас к такому расстройству? – Он постукивает по столу, тук-тук-тук. Он читает мои записи и поднимает глаза. – Смотрители говорят, что вы постоянно слышите часы и колокола. Это правда?

– Да, – говорю я и тут же торопливо добавляю: – Я знаю, что они не настоящие. – Только бы он не подумал, что я брежу.

– Можете вспомнить, где вы слышали такие часы?