Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 24)
– Мне нужен нож, – требую я.
– Нож?
– Да, знаете, такая острая штуковина.
Я подбираю карандаш, чтобы показать ей сломанный конец, но она отступает к двери. Ее лицо бледнеет, смертельно бледнеет, на лбу выступают бусины пота.
– Неважно себя чувствуете, Подбородок?
Я делаю шаг в ее сторону и протягиваю руку.
Она распахивает дверь и смотрит на меня так, будто я привидение.
– Вы плохо выглядите! – кричу я, когда она захлопывает дверь.
Ее шаги гулко разносятся по коридору. Видимо, ей стало совсем плохо, либо она просто побежала за ножом для меня.
Я сижу и жду. За дверью кто-то поет. Выглядываю вниз во двор, но там пусто. Возможно, кто-то в поле? Прижимаюсь ухом к окну. Пианино и дрожащий голос. «Птичка-певунья в золотой клетке…»
Опять эта песня. Я забираюсь в кровать, зажимаю уши и громко напеваю, чтобы заглушить ее. Всего этого нет, эти галлюцинации не могут продолжаться вечно. В конце концов певица устанет, потом придет ее возлюбленный, она уведет его к себе в постель и тогда…
А вот и чьи-то шаги! Кто-то идет. Наверное, Подбородок с моим ножом. Я вскакиваю с кровати, когда открывается дверь, но это не она. Эти две санитарки мне незнакомы. Они крупнее других врачей, у них огромные руки, а в глазах злоба.
– Вы принесли мой нож? – Я обращаюсь с улыбкой сначала к седой, а потом – к мускулистой.
Почему они так наступают на меня? Почему не говорят ни слова?
Я проталкиваю карандаш в рукаве ближе к запястью.
О нет, они уже слишком близко. Мои пальцы разрывают манжет, но карандаш застрял, зазубренная деревяшка зацепилась за ткань. Я заталкиваю его обратно в рукав. Да-да, он наконец свободен.
Огромные руки тянутся ко мне.
– Я ничего не сделала!
Кончик карандаша почти здесь, вот он – уже щекочет ладонь. У меня почти получается выхватить его.
И тогда седая санитарка заводит мне руки за спину.
– Я не…
Она оттаскивает меня от кровати.
– Я не сделала… – Отбиваюсь со всей силы. – Я ничего плохого не сделала!
Продолжаю бить ее по голеням, но она не реагирует – она слишком велика, слишком сильна.
Я перестаю бороться. Они, конечно, сильные, но вполне возможно обе просто глупы. Если она отступит хоть на мгновение, мне больше не надо, карандаш окажется у меня в руке – и вот тогда им непоздоровится.
– Простите, что ударила, – говорю я. – Я приняла вас за сумасшедших.
Она выкручивает мне руки с такой силой, что, кажется, сейчас оторвет их. Я снова проезжаюсь каблуком по ее голени, но не добиваюсь ничего, кроме резкого выдоха. Она неуязвима.
– Послушайте, отпустите меня на секунду, и я все объясню.
Карандаш снова на месте, утыкается зазубренным концом в руку. Если бы я только могла дотянуться…
Мускулистая что-то зажала в руке. Мензурка. И в ней… О, это снова та светлая жидкость с тошнотворным запахом! Та самая жидкость, которой меня напоили после обливания. Уомак пытается меня отравить. Теперь мне все ясно.
Она задирает мой подбородок.
Не буду глотать это. Не буду. Мензурка режет мне десны.
– Открой рот. – Она дергает меня за волосы. – Открой.
Она свернет мне шею или выдавит зубы и затолкает их в горло. Мне не победить. Светло-коричневая жидкость заливается в горло, никак не вздохнуть. Ее так много. Невероятно много. Воздух врывается в легкие, а вместе с ним и жидкость. Я давлюсь кашлем, а она по-прежнему не ослабляет хватку.
Как только мне удается отдышаться, я сплевываю, чтобы избавиться от привкуса.
– Что же вы за подлые существа? Я все расскажу Диаманту.
Это лицо. Это лицо с близко посаженными глазами – оно напоминает мне кого-то там, в доме. Нет-нет, не там, а где-то еще, где-то в темноте.
Эти двое смеются. Как же они довольны собой. Если бы мне только удалось высвободить руки, я бы остановила их смех. Если бы я только…
Ребро ладони давит мне между лопаток.
– На колени.
– Нет.
Мои ноги прямые. Они не согнутся – только не перед этими чудовищами.
– На колени.
Да, этот голос, этот акцент. Где-то я его уже слышала… где-то давно, еще до… Похожая на мышь санитарка все давит и давит мне на плечи. Она слишком сильна. Колени с глухим звуком ударяются об пол, и перед моим лицом оказывается вонючее ведро с помоями. Я отворачиваюсь, но оно все приближается, и я абсолютно бессильна. Желудок сжимается. Рот наполняется сладкой слюной, внутри все поднимается – мой ужин, обед. Они держат меня над ведром, не давая выпрямиться и заламывая руки. Меня рвет снова и снова, пока внутренности не начинает жечь изнутри и скручивать болью, и наконец из меня уже не выходит ничего, кроме горькой слизи.
Наконец-то меня отпускают. Плечи болят. Пальцы так онемели, что кажется, будто их колют иголками и булавками. У меня больше нет сил, чтобы напасть на них. Я не могу пошевелиться, чтобы подняться с пола, так что карандаш бессилен, абсолютно бесполезен.
Я разгибаю руки, чтобы восстановить кровообращение, и вижу, как другие белые пальцы сгибаются и разгибаются в дверном проеме на кухне.
– Подымайся.
Санитары поднимают меня и укладывают на кровать.
– И больше никаких разговоров о ножах.
– Нет, – говорю я. – Простите.
Они обмениваются самодовольными улыбками. Даже не сомневаюсь, что они хвалят себя за отлично выполненную работу, но я по-прежнему жива, и наверняка Уомак в ярости от этого. Наверняка он наблюдает за происходящим и злится, что его план не сработал.
Я знаю, что он наблюдает за мной даже после ухода санитаров. У меня чутье на такие вещи. Если хорошенько приглядеться к отверстиям в стенах, то можно увидеть, как его глаз рассматривает меня. Меня пробирает дрожь. Я вырываю два листа из тетради. Делать это больно, но необходимо, а Диамант все поймет. Я проверяю щели в стенах. Их несколько между окном и стеной, и еще там, где тянутся трубы. Я засовываю клочки бумаги в каждую, даже не приглядываясь, просто на всякий случай – его глаз, желтовато-белый и размытый голубой круг, и черная дыра в центре, смотрит на меня.
Я ложусь на кровать, закрываю глаза и пытаюсь представить, что я у реки, захожу в ее воды и меня уносит течением. Я погружаюсь в сон и открываю глаза от странного света из окна.
Ночное небо мерцает потусторонним фиолетовым оттенком. Я иду босиком по холодному полу. Открываю окно. Щеколда поддается, срывается с рамы и падает во двор для прогулок, слышно, как металл звякает о камень. Теперь я могу дышать, дышать этим фиолетовым воздухом, таким сладким и спокойным. Подаюсь к окну и перегибаюсь через подоконник.
Что это там движется во дворе? Там, под окном. Это Уомак… Уомак словно паук карабкается по водостоку. Он смотрит вверх, и его бледные, налитые кровью глаза останавливаются на мне. Он переставляет одну руку за другой, поднимаясь все выше и выше, как паук. Слишком быстро. Слишком быстро.
Я пытаюсь закричать, но изо рта не вырывается ни звука. Его пальцы цепляются за подоконник, ко мне приближается лицо с холодными пустыми глазами.
– Ты никогда не выберешься отсюда, – шипит он. – Я этого не позволю.
Я бегу к двери, дергаю за ручку, тяну на себя изо всех сил.
Он смеется.
Дверь заперта. Конечно же. Никто не спасет меня. Должна была уже сама обо всем догадаться. Никто и никогда не придет. Я должна сама спасти себя.
Его голова уже пролезла в окно, а за ней и шея, плечи, руки – он вот-вот проберется в комнату.
Я надавливаю на его голову, выталкиваю из окна. Его короткие пальцы впиваются в мою руку.
Он тащит и тянет меня в окно, но я не поддамся. Оконный карниз давит поперек живота. Я не поддамся. Ни за что, только не ему. Один за другим я отрываю его пальцы от руки, впиваясь в них ногтями.
И один за другим они поддаются – он падает спиной вниз, вытягивая конечности в разные стороны, как морская звезда. Он все летит и летит вниз.
Я сбегаю по окутанной темнотой лестнице. Лестница выписывает все новые и новые круги, уводя меня все ниже и ниже, потом я попадаю в коридоры с облупившейся краской на стенах, а оттуда во двор и вижу его – конечности скрючены и изломаны, разбухший багровый язык вывалился изо рта.