Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 23)
– Посмотрим.
Он фыркает.
– Боже правый, да моя матушка тебя недооценила, верно? Глупенькая мышка?
Он смотрит на меня так, что мне становится жарко и приходится отвернуться.
– Могу я сесть рядом?
Мне стоит ответить «нет». Но я молчу.
Он садится близко, но не прикасаясь ко мне.
– Тебе вообще когда-нибудь бывает страшно?
– Не могу сказать. Самое страшное, что я могу себе представить, уже произошло.
И все же я действительно боюсь. Боюсь тех эмоций, что бурлят во мне. Нужно сосредоточиться на чем-то другом, иначе я выставлю себя на посмешище. Вон то дерево отлично подойдет, его кора кажется тускло-коричневой на первый взгляд, но если приглядеться, то она расцвечена множеством красок – лиловой, черной, бордовой, горчично-желтой.
Он дышит. Я слышу его дыхание, чувствую его тепло, кровь, несущую жизнь по его венам. Даже отсюда я чувствую, что его сердце колотится, как и мое.
Я слегка отодвигаюсь от него. Он выше меня и, судя по очертаниям мускулов под его рукавом, сильнее.
– А как насчет них? – Он показывает в сторону церкви.
– Призраки, имеешь в виду? – спрашиваю я. – Но ты же наверняка не веришь…
– Да нет же, – отрезает он. – Мои родители, дом, вся эта чертова… – Он раздраженно машет рукой.
– Нет, конечно, я их не боюсь.
– А Прайса? – Он смотрит вдаль, словно выглядывая его среди деревьев. Как же безупречна раковина его уха, со всеми изгибами и впадинами, и кожей, мягкость которой подчеркивает тень. Он смотрит на меня. – Ты не боишься его?
Его взгляд завораживает меня, рассеивает мысли.
– Я… – Прайс, мы говорили о Прайсе. – Я уже встречала таких людей – они изрекают Священное Писание, совершенно его не понимая, и видят недостатки во всех, кроме себя.
– Меня дрожь берет в его присутствии.
– Прайс – жалкий, злобный старик, но он безвреден. – Впрочем, вспомнив холодные глаза Прайса, я уже не так уверена в собственной правоте.
Гарри следит за кружащими в небе грачами.
– Он называет моего отца убийцей, но при этом сам злодей.
– Так увольте его. Наверняка, если ты расскажешь отцу о своих чувствах… – Я замолкаю, вспомнив о неприязни мистера Бэнвилла.
– Отец не верит ни единому моему слову. – Он бросает на меня беглый взгляд и сразу отводит глаза. – Однажды я сказал ему правду, которой он не хотел слышать. Эта ошибка дорого мне стоила. К тому же моя мать не позволит уволить Прайса. Они давние друзья, можно сказать.
Мне полагается засмеяться, но меня сковывает страх, и я не могу произнести ни слова. Молчание длится, пока не становится невыносимым.
– Скоро будет дождь. – Я собираю вещи и поднимаюсь. Мне хочется сказать: «Пойдем со мной. Говори, говори со мной не переставая, а я буду слушать тебя». Но вместо этого произношу: – Что ж, до свидания.
Он издает какой-то звук – то ли вздох, то ли смешок.
Туман поднимается от реки, когда я прохожу через церковный двор. Он окутывает надгробия. Темная фигура мелькает у церкви и исчезает. Кто-нибудь с более богатым воображением наверняка принял бы ее за призрак. И правда, их вполне можно вообразить здесь, особенно когда туман окутывает мир, погружая его в безмолвие.
– Значит, Гарри и его отец отдалились друг от друга? – спрашивает Диамант, когда я прихожу в себя.
– Да.
Он записывает что-то в блокноте и поднимает взгляд.
– Могли бы вы назвать своего нанимателя хорошим человеком?
– Да, он мне нравился. Он был… интересным. Немного странным, возможно, но он был добрым.
Диамант кивает.
– Тогда, вероятно, вина лежит на Гарри. В конце концов, это он преследовал вас с ножом.
– Нет. – Даже не знаю, почему я так в этом уверена. – Нет, точно нет. Гарри… Он был… – В голове совершенно пусто. – Даже не знаю.
На глаза наворачиваются слезы. Я утираю их, бросаю взгляд на Сливу – вдруг она заметила, но она безучастно смотрит в окно, будто спит с открытыми глазами. И хорошо. Не могу позволить себе показать слабость. Малейший признак слабости – и мне конец.
Диамант наливает чай, повернувшись ко мне спиной. Этот ритуал по какой-то необъяснимой причине производит на меня успокаивающий эффект – горячая золотистая жидкость разливается по чашкам, ложка звякает о фарфор.
Неужели это Гарри тащит меня за волосы из болота, позволяя затылку биться о камни и ветки? Страх, ужас, пришедшие из ниоткуда, сковывают меня изнутри, пригибают к земле, пока я не чувствую, что готова рухнуть на пол.
Диамант поворачивается – и вот у меня в руках горячий сладкий чай, и я чувствую себя лучше, еще не хорошо, но уже лучше. Ужас теперь обуздан, и мне почти удается забыть о нем. Почти.
Этим человеком из моих кошмаров не может быть Гарри. Глаза Гарри грозят опасностью, да, но иного рода опасностью, совершенно иного.
Глава 16
Сегодня я пишу о Гарри, о его глазах и скрытой в них опасности, о его руках и обкусанных ногтях. Диамант неправ насчет него, я уверена, но еще не до конца. Я должна вспомнить.
Я подробно описываю его: взъерошенные волосы, длинные конечности, темные глаза, черные ресницы на коже цвета слоновой кости. Описываю его взгляд, как от него одного воспламеняется мое тело, как он пробуждает во мне жажду чего-то греховного, чего не должна желать ни одна порядочная девушка. С каждым словом, с каждой буквой его образ размывается все сильнее. Он становится контуром, переставая быть человеком. Слов недостаточно, чтобы вернуть его, – и поэтому я начинаю рисовать. Я рисую его глаза по памяти, но они больше похожи на схемы, чем на глаза настоящего человека, и не имеют ничего общего с его глазами. Его руки, его пальцы. Но нет, они выходят либо короткими и щуплыми, либо длинными и тонкими с грязными ногтями, как у Прайса.
Бесполезно. Я до боли сжимаю карандаш. Должен же быть какой-то способ. Я закрываю глаза и вижу свою руку, а в ней лист бумаги, список живых существ – растений, лишайников и мхов. Я вижу, как бегу через церковный двор и мимо деревьев.
Вот и болото, а там Гарри – стоит среди боярышника. Он наблюдает за мной прищурившись, в его глазах угадываются те же нечестивые мысли. Медленно, о боже как медленно он подносит сигарету ко рту и зажимает ее губами. Этими безупречными губами, которые…
Все исчезает. Болото, деревья, Гарри – исчезает все.
Лишайник и мох, записываю я. Вижу запись, сделанную бисерным, судорожным почерком мистера Бэнвилла, вижу ее так же ясно, как если бы она лежала передо мной, но больше ничего нет, абсолютно ничего. Я рисую окно, но это не более чем мое окно с ненавистной задвижкой, и не позволит мне вернуться в прошлое. Тогда остается решетка или стул. Рисую их, и прошлое отдаляется все сильнее. Мертвый жук застыл на спине – может это подойдет? Он запросто может оказаться одним из образцов мистера Бэнвилла, в конце концов, это заставит меня вернуться в лабораторию, а там я смогу найти Гарри. Тогда я найду его.
Ничего. Есть только эта комната, этот спертый воздух. Прошлое – тускло, плоско, безжизненно, будто оно принадлежит кому-то другому, оно остается бледным и незначительным, обыденным, не представляющим для меня никакого интереса.
Мои рисунки делаются неровными и мрачными. Карандаш прорывает бумагу. Воспоминания по-прежнему ускользают. Каждый взмах карандаша вычеркивает очередной образ. Где он? Куда же он исчез?
– Гарри, – шепчу я. – Гарри, вернись.
Но его нигде нет. Я должна заставить его вернуться. Я нарисую его на этих последних драгоценных страницах, и на этот раз все точно получится. Нарисую это лицо и губы. Я заставлю его прийти ко мне.
Я нажимаю карандашом на бумагу. Треск. Графитовая линия обрывается. Зияющая черная дыра смотрит на меня.
Грудь содрогается. Больше я ничего не смогу нарисовать. И застряну здесь навечно. Нет, если я найду грифель, то буду рисовать им. Дрожащие пальцы шарят по одеялу, по кровати. Ничего. По складкам юбок. Пожалуйста, будь там. Пожалуйста. Ничего.
Что это было? Что это за стук? Грифель ударился о дерево, о половицы.
Спрыгиваю с кровати. Он там. Должен быть! Свет такой тусклый, он меркнет с каждой секундой. Встаю на колени и ползу. Задеваю каждую неровность, каждую щепку. Нужно найти его. Щепки впиваются в пальцы, в колени.
Грифеля нет.
Я снова сажусь, стараясь успокоить колотящееся сердце. В карандаше должен быть еще грифель. Не мог же он весь исчезнуть. Я ковыряю зазубренный кончик карандаша, пока пальцы не начинают кровоточить.
Дверь открывается. Это Подбородок с моим ужином. Она опускает его на стол, повернувшись спиной ко мне. Делает какую-то запись в моих бумагах.
– У меня сломался карандаш, – говорю я.
Она хмыкает.
– Грифель. Он сломался.
Может, она оглохла? Я пересекаю комнату и подхожу к ней так близко, что могу разглядеть длинные волоски на ее шее.
Она подпрыгивает, роняя бумаги, но быстро приходит в себя. Санитарка подбирает их и пристально смотрит на меня. Все-таки она гораздо крупнее и привыкла швырять меня из стороны в сторону когда ей вздумается. Несмотря на это, ее правый глаз дергается.