Карен Хорни – Невроз и развитие личности (страница 3)

Начало отчуждения от себя оказывается более фундаментальным, потому из-за него другие нарушения преобретают опасную интенсивность. Мы можем яснее понять это, если представим, что происходило бы, если бы другие процессы протекали без отчуждения от жизненного центра Я. И в этом случае у человека были бы конфликты, но они не швыряли бы его из стороны в сторону; его уверенность в себе (которая, как указывает само слово, требует наличия себя, в котором человек уверен) подвергалась бы испытаниям, но не была бы лишена опоры, а нарушения его взаимоотношений с другими не означали бы полной утраты внутренней связи с ними. Следовательно, больше всего отчужденный от себя индивид нуждается – было бы абсурдно сказать в «заместителе» своего реального Я, потому что такой вещи нет, – в чем-то таком, что дало бы ему опору, вернуло чувство идентичности. Это могло бы поднять его в собственных глазах, и, несмотря на всю слабость его структуры, дать ему ощущение силы и значимости.

Если внутренние условия неизменны в силу благоприятных жизненных обстоятельств, он может обходиться без перечисленных потребностей. Остается только один путь, на котором он может удовлетворить их, причем одним махом – путь воображения. Постепенно воображение бессознательно приступает к работе и создает в сознании индивида идеализированный образ его самого. В этом образе он наделяет себя неограниченным могуществом, величайшими способностями; он становится героем, гением, сверхлюбовником, святым, богом.

Самоидеализация всегда влечет за собой общее самопрославление и, таким образом, придает индивиду очень нужное чувство значимости и превосходства над другими. Но это отнюдь не слепое самовосхваление. Каждый человек создает свой личный идеализированный образ из материалов собственных особых переживаний, собственных прежних фантазий, своих конкретных потребностей и присущих ему способностей. Если бы не личный характер образа, человек бы не достигал чувства идентичности и единства. Он идеализирует прежде всего свое особое «решение» базального конфликта: уступчивость становится добротой, любовью, святостью; агрессивность превращается в силу, лидерство, героизм, всемогущество; равнодушие делается мудростью, самодостаточностью, независимостью. То же, что – согласно его конкретному особому решению – выступает как недостатки или изъяны, всегда затеняется или ретушируется.

С противоположными тенденциями он может обходиться одним из трех различных способов. Так, они могут превозноситься в глубине души. Например, только в ходе анализа может обнаружиться, что агрессивный человек, которому любовь кажется непозволительной мягкостью, в своем идеализированном образе выступает не только рыцарем в сверкающих доспехах, но и великим любовником.

Во-вторых, помимо восхваления, противоположные тенденции могут подвергаться изоляции в душе человека, с тем чтобы больше не создавать беспокоящих конфликтов. Один пациент в своем воображении был благодетелем человечества, мудрецом, достигшим спокойного просветления, и человеком, который мог без колебаний убивать своих врагов. Эти аспекты – все осознаваемые – были для него не только непротиворечивыми, но и не конфликтующими. В литературе этот способ устранения конфликтов путем изолирования их был изображен Р.-Л. Стивенсоном в «Истории доктора Джекила и мистера Хайда».

Наконец, противоположные тенденции могут превозноситься как позитивные способности или достоинства, так что они превращаются в совместимые аспекты многогранной личности. Я уже приводила в другом месте пример[3], в котором один одаренный человек превратил свои тенденции к уступчивости в христианские добродетели, свои агрессивные тенденции – в уникальную способность к политическому лидерству, а свое отстранение – в мудрость философа. Таким образом, эти три аспекта базального конфликта одновременно прославлялись и примирялись друг с другом. Он стал в своем воображении современным эквивалентом «универсального человека» эпохи Ренессанса.

В конце концов человек может прийти к идентификации себя с идеализированным, интегрированным образом. При этом образ не остается лишь лелеемой фантазией, но человек незаметно сам становится этим образом: идеализированный образ превращается в идеализированное Я. И это идеализированное Я становится для него более реальным, чем реальное Я, в основном не потому, что оно более привлекательно, а потому, что отвечает всем его насущным потребностям. Такое перемещение центра тяжести является полностью внутренним процессом; в человеке не происходит очевидного или заметного внешнего изменения. Изменение – в сердцевине его существования, в его ощущении себя. Это любопытный и исключительно человеческий процесс. Вряд ли коккер-спаниелю могло бы прийти в голову, что он «в действительности» ирландский сеттер. И переход в человеке может произойти только потому, что его реальное Я ранее сделалось неразличимым. В то время как здоровое течение этой – и любой – фазы развития является, как правило, движением к реальному Я, он теперь начинает определенно отказываться от него ради идеализированного Я. Последнее начинает рисовать ему, каким он является «реально» или потенциально, чем он мог или должен бы быть, это становится точкой зрения, с которой он смотрит на себя, меркой, которой он себя измеряет.

Самоидеализация в ее различных аспектах – это то, что я предлагаю называть всеобъемлющим невротическим решением – т. е. решением не только конкретного конфликта, но решением, которое неявно обещает удовлетворить все внутренние потребности, возникшие у индивида в данное время. Более того, оно обещает не только избавление от его болезненных и невыносимых чувств (поражения, тревоги, неполноценности и расщепленности), но вдобавок и крайне мистическое осуществление себя и своей жизни. Не удивительно, что когда он верит, что нашел такое решение, он цепляется за него изо всех сил. Не удивительно и что оно – используя психиатрический термин – становится компульсивным[4]. Постоянное наличие самоидеализации при неврозе является результатом постоянного наличия компульсивных потребностей, порождаемых склоняющим к неврозу окружением.

Мы можем рассматривать самоидеализацию с точки зрения двух главных ее преимуществ: как логичный результат предыдущего развития и начало нового. Она непременно имеет далеко идущее влияние на дальнейшее развитие, так как мало что может сравниться по своим последствиям с отказом от реального Я. Но главная причина ее революционного влияния лежит в другом. Энергия, влекущая к самореализации, переключается на цель актуализации идеализированного Я. Это переключение означает не больше и не меньше как изменение течения всей жизни и развития индивида.

В этой книге мы увидим разнообразные способы, которыми такое переключение направления оказывает формирующее влияние на личность. Его более непосредственным влиянием является предотвращение того, чтобы самоидеализация осталась чисто внутренним процессом, и вовлечение ее в весь круговорот жизни человека. Человек хочет – или скорее испытывает влечение – выразить себя. И теперь это означает, что он хочет выразить свое идеализированное Я, проявить его в действии. Оно постепенно проникает в его стремления, цели, образ жизни и взаимоотношения с другими. По этой причине самоидеализация неизбежно вырастает в более всеобъемлющее влечение, которое я предлагаю обозначить с помощью соответствующего его природе и характеристикам термина: поиск славы. Самоидеализация остается его ядерной частью. Другими его элементами, присутствующими всегда, хотя и с разной степенью силы и осознанности в каждом конкретном случае, являются потребность в совершенстве, невротическое честолюбие и потребность в мстительном триумфе.

Среди влечений к актуализации идеализированного Я самой радикальной является потребность в совершенстве. Ее цель не меньше чем трансформация всей личности в идеализированное Я. Подобно Пигмалиону в версии Бернарда Шоу, невротик стремится не только к ретушированию, но и к переплавке себя в совершенство особого вида, предписываемое специфическими чертами его идеализированного образа. Он пытается достичь этой цели с помощью сложной системы долженствований и табу. Так как этот процесс является и решающим, и сложным, мы отложим его рассмотрение до специальной главы[5].

Самым очевидным и обращенным наружу среди элементов поиска славы является невротическое честолюбие, влечение к внешнему успеху. Хотя это стремление отличиться является разрастающимся и выступает как тенденция к достижению отличия во всем, обычно сильнее всего оно сказывается в тех делах, где отличиться для данного человека в данное время наиболее реально. Следовательно, содержание честолюбивых устремлений вполне может меняться несколько раз в течение жизни. В школе человек может испытывать непереносимый позор, получая не самые лучшие оценки в классе. Позднее его может так же компульсивно влечь к тому, чтобы иметь больше всего свиданий с самыми соблазнительными девушками. И вновь, еще позже, он может быть одержим стремлением делать как можно больше денег или стать наиболее выдающимся в политике. Такие изменения легко порождают определенный самообман. Человек, когда-то фанатически полный решимости быть величайшим героем спорта или героем войны, может в другой период столь же твердо решить быть величайшим святым. Он может верить затем, что он «утратил» свое честолюбие. Или он может решить, что достижение отличий в спорте или войне было не тем, чего он «на самом деле» хотел. Таким образом, ему, возможно, и не удастся осознать, что он все так же плывет на лодке честолюбия, просто изменил курс. Конечно, надо детально проанализировать, что заставило его изменить курс в конкретный момент. Я подчеркиваю эти изменения потому, что они указывают на тот факт, что людям в когтях честолюбия почти неважно содержание того, что они делают. Важно само по себе достижение отличия. Если не распознать этой закономерности, многие изменения будут непонятными.