Карен Хорни – Невроз и развитие личности (страница 5)

Другой критерий компульсивной природы влечения к славе – как и любого иного компульсивного влечения – его огульность. Так как реальная заинтересованность человека в деле не имеет значения, он должен быть центром внимания, должен быть самым привлекательным, самым умным, самым оригинальным – требует того ситуация или нет, может он или нет с данными его качествами быть первым. Он должен выходить победителем в любых спорах, независимо от того, где истина. В этом случае его мышление противоположно мышлению Сократа: «…так как, конечно, мы сейчас не состязаемся для того, чтобы одержала победу моя или ваша точка зрения, я полагаю, что мы оба должны бороться за истину»[8]. Компульсивность потребности невротика в огульном превосходстве делает его безразличным к истине, касается ли это его, других или фактов.

Более того, как любое другое компульсивное влечение, поиск славы обладает качеством ненасытности. Человек должен действовать, пока его влекут неведомые (ему) силы. Возможна вспышка восторга от удачного выполнения какой-то работы, от завоевания победы, от любого знака признания или восхищения, но это лишь ненадолго. Успех едва ли может переживаться как таковой, или, по крайней мере, должен вскоре вслед за тем уступить место подавленности, страху. В любом случае неумолимая гонка за растущим престижем, деньгами, женщинами, победами и завоеваниями продолжается с едва ли возможным достижением какого-либо удовлетворения или передышки.

Наконец, компульсивная природа влечения видна в реакциях на его фрустрацию. Чем больше субъективная важность влечения, тем более настоятельной является потребность достичь цели и, следовательно, тем интенсивней реакции на фрустрацию. Это один из способов определения интенсивности влечения. Хотя это и не всегда очевидно, но поиск славы – самое сильное влечение. Его можно сравнить с дьявольской одержимостью, чем-то вроде монстра, поглощающего своего создателя. Такими же тяжелыми могут быть и реакции на фрустрацию, прежде всего боязнь позора, с которой для многих людей связана мысль о неудаче. Реакции паники, депрессии, отчаяния, гнева на себя и на других в ответ на то, что представляется «неудачей», часты и совершенно непропорциональны важности события. Фобия падения с высоты – частое выражение страха падения с высоты иллюзорного величия. Рассмотрим сон пациента со страхом высоты. Он приснился пациенту в то время, когда тот начал сомневаться в своем прежде несомненном превосходстве. Во сне он находился на вершине горы, ему грозило падение, и он отчаянно цеплялся за гребень пика. «Я не могу подняться никуда выше, чем нахожусь, – сказал он, – поэтому все, что я должен делать, – это удерживаться здесь». Сознательно он имел в виду свой социальный статус, но в глубинном смысле это «я не могу подняться никуда выше» содержало истину о его иллюзиях относительно себя. Он не мог подняться выше, иначе чем имея (в его представлении) божественное всемогущество и космическое значение.

Вторая черта, присущая всем элементам поиска славы – большая и своеобразная роль, которую играет в них воображение. Оно служит средством в процессе самоидеализации. Но это настолько решающий фактор, что весь поиск славы обязательно пронизан элементами фантазии. Неважно, насколько человек гордится своей реалистичностью, неважно, насколько действительно реалистично его движение к успеху, триумфу, совершенству, – его воображение сопровождает его и заставляет принимать мираж за реальность. Просто нельзя быть нереалистичным относительно себя и оставаться реалистичным в других отношениях. Когда странник в пустыне под действием усталости и жажды видит мираж, он может делать реальные усилия, чтобы достичь его, но мираж – слава, – который должен прекратить его страдания, сам является продуктом его воображения. В действительности воображение также пронизывает все психические и духовные функции здорового человека. Когда мы чувствуем печаль и радость друга, ощущать это позволяет нам наше воображение. Когда мы желаем, надеемся, боимся, верим, планируем, – это тоже наше воображение, показывающее нам наши возможности. Но воображение может быть продуктивным и непродуктивным: оно может приближать нас к истине о нас (и часто так делает в снах) или удалять нас от нее. Оно может обогащать или обеднять наш актуальный опыт. И эти различия резко разделяют невротическое и здоровое воображение.

Думая о грандиозных планах, развиваемых столь многими невротиками, или о фантастической природе их самопрославления и претензий, мы испытываем искушение поверить, что они больше других одарены великолепным талантом воображения, который по этой самой причине легче сбивает их с пути. Мой опыт не подтверждает этого. Наследственность у невротиков бывает различной, как и у более здоровых людей. Но я не нахожу доказательств того, что невротик сам по себе, по своей природе, обладает более богатым воображением, чем другие.

Это представление является ложным, хотя и основанным на точных наблюдениях умозаключением. Воображение действительно играет при неврозах большую роль. Однако за это ответственны не конституциональные, а функциональные факторы. Воображение действует так же, как и у здорового человека, но вдобавок оно принимает на себя функции, которыми в норме не обладает. Оно включается в обслуживание невротических потребностей. Это особенно ясно в случае поиска славы, который, как мы знаем, побуждается влиянием могущественных потребностей. В психиатрической литературе искажение реальности воображением известно как «пристрастное мышление» (принятие желаемого за действительное). Это уже устоявшееся выражение, и тем не менее оно неправильно. Оно слишком узко: точный термин должен был бы включать в себя не только мышление, но также «пристрастное» наблюдение, убеждение и, особенно, чувство. Более того, мышление – или чувство – детерминируется не нашими желаниями, а нашими потребностями. И именно влияние этих потребностей придает воображению те упорство и силу, которыми оно обладает при неврозах, что делает его плодовитым – и неконструктивным.

Роль, которую воображение играет в поиске славы, можно прямо и безошибочно сравнить с грезами. У подростков они могут иметь откровенно грандиозный характер. Примером служит учащийся колледжа, который, будучи робким и замкнутым, грезит, что является величайшим спортсменом, или гением, или Дон Жуаном. В более позднем возрасте встречаются люди типа мадам Бовари, которые почти постоянно предаются грезам о романтических переживаниях, мистическом совершенстве или таинственной святости. Иногда это принимает форму воображаемых разговоров, служащих произведению впечатления на других или же их посрамлению. Другие, более сложные по структуре грезы касаются позорных или благородных страданий как следствие жестокости и унижения. Часто грезы проявляются не как подробные сюжеты, а скорее как фантастическое сопровождение повседневной рутины. Занимаясь с детьми, играя на пианино или причесываясь, женщина может, например, одновременно воображать себя исключительно нежной матерью, вдохновенной пианисткой или соблазнительной красавицей из кинофильма. В некоторых случаях такие грезы ясно показывают, что человек может, подобно Уолтеру Митти, постоянно жить в двух мирах. В то же время у других людей, столь же озабоченных поиском славы, грезы бывают настолько редки и неразвиты, что они могут со всей субъективной искренностью утверждать, что у них нет воображаемой жизни. Едва ли нужно говорить, что они ошибаются. Даже если они только беспокоятся о возможных неудачах, которые их могут постичь, в конечном счете именно воображение создает образ неприятных последствий.

Но грезы, хотя они бывают важны и эвристичны, – не самый болезненный продукт воображения, поскольку человек в основном осознает тот факт, что он грезит, то есть воображает то, что не происходило и вряд ли произойдет так, как он это переживает в своих фантазиях. По крайней мере, ему не слишком сложно осознать наличие и нереалистичный характер грез. Более вредное действие воображения касается таких всесторонних искажений реальности, которых он не осознает. Идеализированное Я не завершается полностью в простом акте творения: однажды порожденное, оно нуждается в постоянном внимании. Для его актуализации человек должен прилагать постоянные усилия, фальсифицируя реальность. Он должен претворить свои потребности в достоинства и в более чем оправданные страдания, а свои намерения быть честным или внимательным превратить в факт честности или внимательности. Блестящие идеи, которые у него возникают над листом бумаги, делают его уже великим ученым. Его возможности превращаются в действительные достижения. Знание «правильных» моральных ценностей делает его добродетельным человеком, часто прямо каким-то гением нравственности. И, конечно, его воображение должно сверхурочно работать, чтобы перевести все ставящие это под сомнение доказательства в их противоположность[9].

Воображение также содействует изменению убеждений невротика. Ему надо верить, что другие замечательны или порочны; и вот они выстроены в шеренги доброжелательных или опасных людей. Воображение меняет также чувства. Человек нуждается в том, чтобы ощущать свою неуязвимость – и его воображение, оказывается, обладает достаточной силой, чтобы вычеркнуть из жизни боль и страдания. Ему надо испытывать глубокие чувства – доверие, симпатию, любовь, страдание, и его чувства симпатии, страдания и т. д. преувеличиваются им.