Карел Михал – Шаг в сторону (страница 7)

Впрочем, вода там тоже была. В подвалах. И если бы я за все это время ничего не выяснил, то мне по крайней мере не пришлось никому объяснять, что я действительно не превращаю свои командировки в загородные экскурсии.

Старик опять пустился в разговор о своем животе и просил лекарства, так что я поспешил с ним попрощаться.

В коридоре я встретил Вильду Бахтика.

— После обеда физическая подготовка, — сказал он.

Я ему говорю, что у меня отпуск.

— Ну, отпуск-то у тебя, наверное, с завтрашнего дня.

Я говорю, что нет, что уже сегодня, сейчас, в эту минуту, я нахожусь в отпуске. Вильда многозначительно хмыкнул.

Думаю, что ему до меня нет никакого дела, но он слишком заботливый. Однажды у меня было свидание в одном погребке. Но «она» почему-то долго не шла, и я сидел один с бутылкой вина и смотрел по сторонам. Вдруг в погребок влетает Бахтик. Увидел меня, не сказал ни слова и тут же выскочил. На другой день Старик вызвал меня к себе и стал расспрашивать о моей «неустроенной» жизни. Меня это заело. Старик же отлично знает, что на «неустроенную» жизнь у меня остается не слишком много времени. Я уверен, что он не сам до этого додумался.

Оформив отпуск, я начал собирать необходимые сведения. В деканате экономического факультета мне сказали, что Вацлав Кунц приблизительно год назад бросил учебу по собственной инициативе. Выдающимся студентом он не был, но поводов для исключения тоже не давал. Правда, вряд ли он мог рассчитывать на хорошее распределение, наверное, все из-за того же «длинного языка». Из Праги он выписался полгода назад, раньше здесь жил у каких-то родственников. Его отец был высоким начальником в министерстве школ и умер во время войны. Мать умерла пять лет тому назад. Была это, очевидно, типичная «приличная» семья.

Вера Ландова была членом Союза художников, окончила художественную академию. Ее квартира и ателье находились в районе Старого города, но в Праге она подолгу не жила. Часто выезжала реставрировать картины в провинцию. Один раз была организована выставка ее работ. Я не поленился достать каталог. Насколько я разбираюсь, были это какие-то безобидные пейзажики.

Дальше. Она уже лет пять назад развелась с мужем. Ее бывший муж — скульптор. Живет в Брно. Дворничиха сообщила мне, что он ужасный пьяница. Я сказал ей, что я двоюродный брат из Евичка.

Доктор Яромир Вегрихт до 1946 года был преподавателем истории и географии в гимназии в Праге. Потом он перешел в государственное управление по охране памятников. Постоянно он был прописан в Будейовицах. Как специалиста его очень ценили и уважали. Он даже написал какую-то книгу о южночешских замках.

Этим человеком я особенно интересовался. Поэтому зашел к одному знакомому преподавателю, который когда-то обучал меня иностранным языкам. Я надеялся узнать от него что-нибудь неофициальное о деятельности доктора Вегрихта в прошлом. Во всех учительских сплетничают за милую душу.

Старый господин очень обрадовался, увидев меня, потому что подыхал от скуки. Он налил мне чаю и спросил, чем я занимаюсь. Я сказал, что занимаюсь экспортом, не сразу же выкладывать людям, кто ты и что ты. А он мне на это сказал, что знание языков никогда не повредит.

Действительно, это не лишнее. Потом человек может ругаться на трех языках, если у него что-нибудь не клеится. Я выслушал его рассказ о неряшливой невестке и перевел разговор на другую тему. Пришлось сказать, что я познакомился в поезде с неким доктором Вегрихтом.

— Вегрихт, — удивился старик, — этот коллаборационист!

И пошло. Я узнал, что милый доктор прославился тем, что незадолго до окончания войны прочел лекцию об арийской расе в истории. В результате после революции его начали беспокоить, и Вегрихту пришлось уйти из гимназии.

Вот тебе и на!

Ну, это было почти все, что нужно. Я собрал чемоданчик и на другой день отправился в путь. Поехал я к обеду.

С утра выяснял, какие возможности существуют для проведения ремонта сводов в подвалах замков. Если бы я в Ципрбурге начал молоть какую-нибудь чушь, то можно было провалиться. Это бы напомнило тот случай из потрепанного детектива, когда у сыщика отклеились усы.

VII

В Будейовицах я запасся продовольствием, чтобы не быть никому в тягость. Конину я не покупал. В Ципрбурге ее было больше чем достаточно. Вполне понятно. На шестьсот крон не разживешься, во всяком случае, на оленину не хватит.

На холм я еле полз — стояла жара, и я был навьючен, как верблюд.

Кунц лежал перед воротами в траве, заложив руки под голову. Рядом сидела пани Ландова и что-то рисовала в альбоме. Они курили одну сигарету. Меня приветствовали диким ревом, то есть взревел Кунц. Его подруга была слишком сдержанной для этого. Когда все радостные излияния окончились, я объяснил им, что должен был поторопиться. Проект следует сдать до конца года, чтобы вовремя составить смету.

Они потащили меня наверх, и я набил шкаф Кунца своими запасами. Заодно осмотрел его содержимое. Ничего подозрительного там, конечно, не было. Потом я спустился вниз умыться. Жачек как раз доставал воду из колодца и спросил приветливо:

— Вы уже снова здесь?

Мне удалось завязать с ним разговор. Он сразу подобрел, когда я достал сигарету.

— Ведь вы раньше были жандармом? — спросил я бестактно.

Жачек вытаращил глаза.

— Ага. В годы масариковского террора.

Ну ладно. Если нужно выбирать из двух людей, которым почему-либо не по душе наш строй, я скорее выберу свирепого Жачека, который хотя ни с чем не согласен, но и не притворяется, чем такого вот доктора Вегрихта, который, вероятно, вынужден был быть лояльным при всех режимах. Я не думаю, что небеса содрогнутся, если некоторые люди, имеющие так называемое особое мнение, выскажут его вслух. Поступки — это уже другое дело. Тут уже не до шуток, потому что некоторые поступки нельзя оставлять безнаказанными.

Я ничего не сказал, а Жачек ушел в свой домик с пальмовой ветвью и с ведром в руках. Или он действительно не боялся, или ему нечего было бояться. А может быть, Кунц уже заверил его, что я безвредный техник-строитель.

Ночевал я снова на той же кушеточке в ампирном салоне. Спал хорошо, и два следующих дня тоже прожил беззаботно. Если бы меня сюда направили официально, я бы мучился угрызениями совести из-за безделья. Иногда для виду осматривал свод и делал какие-то заметки, но чаще валялся на траве и разговаривал с Кунцем и пани Ландовой о всевозможных вещах… Отдых был чудесный.

Рыскать по замку не имело смысла. Часы, если они вообще здесь находились, наверняка были хорошо припрятаны. Решающие дни — суббота и воскресенье. А пока я выжидал. Днем валялся в траве, а вечером играл в карты.

В субботу после обеда появились первые туристы, хотя Кунц говорил, что основная масса народу бывает по воскресеньям. Не знаю, замечали ли вы, что все посетители старинных замков и музеев на один лад. Главным образом это девушки, которые к старости становятся ужасно любознательными, ходят с толстыми туристскими палками и страшно интересуются, как именно попадала горячая смола на головы осаждающих. Потом — это многодетные семьи: «Типичен, не ковыряй в носике и слушай хорошенько, о чем рассказывает пан». И, наконец, случайные посетители, которые приходят позабавиться. Забавного было много, Кунц без удержу фантазировал, и все оставались довольны, даже Жачек, продававший открытки, пиво и наклейки на палки.

Я таскался с каждой экскурсией в надежде заметить что-нибудь подозрительное. Посетители сначала поглядывали на меня, а потом утратили интерес к моей особе, потому что гид не упомянул обо мне в своем вступительном слове. Так я два раза совершил обход, и все ничего. Я думал, что контрабанду, если здесь вообще есть такая, передают из рук в руки, когда продают билеты (это делал Кунц), или при покупке напитков, или, наконец, последняя возможность — это спрятать ее в какой-нибудь ящичек, откуда связной сможет в удобный момент забрать ее. Первые две возможности отпадали, я очень внимательно следил за руками. А в надежде на третий вариант, как пес, таскался за всеми туристами. И ничего.

Туристы разъезжались. Начинало темнеть. Осталось воскресенье и неприятная неуверенность, что в это воскресенье должно что-то произойти, если вообще здесь что-то могло произойти. За Жачеком и Кунцем я опять мог следить, но слежка за туристами могла привлечь внимание к моей особе. Если часы где-то спрятаны, то скорее всего там, куда заходят экскурсанты. Одинокий посетитель, шныряющий по помещениям, в которые нельзя входить, вызвал бы подозрение. Но совсем нeтрудно немного отстать, взять что нужно и присоединиться к остальным как ни в чем не бывало. Я решил утром, до прибытия туристов, просмотреть по мере возможности все подходящие места. Тот, кто будет прятать контрабанду, скорей всего сделает это ночью, но было бы глупо всю ночь следить за каждым обитателем замка.

Сразу после завтрака я начал обыск комнаты, в которой спал. Здесь я мог все осмотреть довольно подробно, мне никто не мешал. Но все ящики были пусты, шкафчик закрыт, а к мебели никто не мог приблизиться, потому что пространство для посетителей было ограничено шпурами. В галерею никого не пускали, в полупустой охотничьей комнате я тоже ничего не нашел. Комнату с доспехами решил осмотреть последней, потому что мне не хотелось звенеть латами. Вряд ли контрабанду прятали в доступной части подвала. Правда, это было бы идеальное место, но для часов там слишком сыро. А потом туда ходили с фонарями, так что если бы кто-нибудь и задержался, тут же нашлась бы добрая душа, которая не преминула бы заметить: «Там еще один человек остался!»