Карел Михал – Шаг в сторону (страница 8)

Оставались комнаты внизу — комната для стражи и бывшая канцелярия. Я заглядывал под шкафы, за двери, за окна, лазил повсюду, где только можно было хоть что-нибудь спрятать. Я уже думал, что ничего не найду, и смирился с этой мыслью, потому что вся моя затея была вообще сомнительной.

Но мне случайно повезло. В караульном помещении, около дверей, под стойкой для ружей, что-то лежало.

Это была сумка из твердой черной кожи величиной с небольшую папку. Такие сумки раньше носили инкассаторы. Сумка свободно открывалась — от таких старых сумок редко сохраняются ключи. Я открыл ее.

Часы! Они лежали в ней, как яички в гнездышке. Без ремешков, завернутые отдельно в тонкую бумагу, чтобы не поцарапались друг о друга. Не знаю, сколько их было, но было много. Вот что называется счастье.

Я закрыл сумку и сунул ее обратно. Теперь только оставалось проследить, кто за ней придет. Таким образом, отпал караул около пива, билетов и открыток. Достаточно было следить за посетителями. Сумка уж не настолько маленькая, чтобы ее сунули в карман. Ну, а если кто-то сунет ее в папку или под пальто, я должен это заметить. Ну, а если и не замечу, то после ухода каждой группы туристов смогу проверить, на месте ли сумка. Далеко ее не унесли бы.

Правда, это не самый удачный вариант, потому что важно выследить не только того, кто унесет сумку, но и того, кто ее туда положил. Потом нужно установить их связи с контрабандистами и перекупщиками. Судя по всему, Ципрбург был центральным звеном этой цепи, местом, где эти часы хранились. Отсюда их уносил один или несколько связных.

Жаль, я не знал, когда сюда положили эту сумку. Что, если уже позавчера? Тогда можно было бы предположить, что ее положил доктор Вегрихт, пока мы с Кунцем осматривали подвалы. К тому же Вегрихт хорошо знает, в какие дни Жачкова убирает. Конечно, сумку мог положить и совершенно посторонний человек. Но одно ясно, что сумка лежит здесь недавно, потому что пыли на ней не было.

Дальше. Совершенно непонятно, какую роль во всем этом играл человек, которого вытащили из реки, хотя так далеко я еще не заглядывал. Он мог быть одним из перекупщиков или одним из контрабандистов. Может быть, что его «убрали» соучастники, потому что у него не было с собой ни денег, ни документов. Но, с другой стороны, почему они не вынули у него из карманов часы, которые в данном случае должны были навести на след преступника?

На размышления о том, как и кто попал в реку, времени хватило. Но вот прибыли первые туристы. Групповая экскурсия.

Я сел на свою тумбу во дворе и следил за каждым. Делал я это скорее от усердия, потому что соучастником мог быть любой из них. И старик в зеленых очках, и толстая дама с сумкой, и влюбленная парочка. По внешности человека ни о чем судить нельзя. Теперь уже преступники не облачаются в черные плащи и не бросают исподлобья грозных взглядов. Когда я перешел на эту работу, старик Жирардо сразу сказал мне:

— Так слушайте, молодой человек, — тогда он еще говорил мне «вы», — если вам что-нибудь неясно, так спросите. А спрашивайте как можно чаще, потому что вы еще ничего не знаете. Но одно запомните с самого начала: если увидите мерзавца с усиками, с перекошенным лицом, так не обращайте на него внимания, потому что это наверняка продавец из магазина готового платья и самое страшное преступление, на которое он отважится, это шельмовать в карты.

Когда началась экскурсия, я остановился на лестнице у входа в подвал, около дверей помещения для стражи и начал старательно измерять косяк. Но никто не вышел, никто не вынес сумку. Прошло семь экскурсий, я заплесневел от сырости. После ухода каждой группы я смотрел, на месте ли сумка. Никто ее не трогал. Когда ушла последняя группа туристов, я с отчаяния решил убедиться, есть ли в ней что-нибудь.

Часы были на месте. Жачек уже закрывал калитку на цепь. Наступил вечер.

Вот тебе и на! Теперь надо было ночевать на этой лестнице или умереть, положив руки на сумку, как лев.

Не идти ужинать я не мог. На это сразу обратили бы внимание. Кунц и пани Ландова ужинали вместе со мной, так что они не могли пойти за сумкой. Я каждые пять минут подходил к окну и смотрел во двор, что делают Жачковы в своем домике. У них горел свет. Очевидно, они тоже ужинали.

Я боялся, что мне нелегко будет отвертеться от карт, но меня выручила пани Ландова. Она сказала, что неважно себя чувствует, и направилась в свою галерею, где она официально ночевала.

Я, извинившись, вышел вслед за ней, и видел, как на первом этаже она свернула. Тут же хлопнули двери галереи. Я тоже стукнул своей дверью, спустился вниз и уселся на лестнице, ведущей в подвал, с твердым намерением провести здесь ночь. Было совсем темно. Я сидел около часу. Брюки у меня промокли, и хотелось курить. Вдруг я услышал шаги.

Кто-то шел очень осторожно, но здесь отдавался каждый звук. Я видел человека, но не мог его узнать. Потом услышал, как кто-то открывает двери помещения для стражи. Я пополз наверх до площадки и спрятался за выступ. Через минуту я услыхал, как двери закрываются. Человек прошел мимо меня. Он был без шапки. Такую лысину не встретишь на каждом шагу.

Это был Жачек.

VIII

Раз-раз, он выбежал во двор и скрылся в своем домике, а я тоже раз-раз, выбрался из подвала — и в караульное помещение.

Я пошарил под подставкой. Сумка лежала на месте. Я вытащил ее и открыл.

Часы лежали в сумке, никто их не тронул.

Нет, так и с ума можно было сойти. Мне уж казалось, что я сейчас схвачу эту сумку и пойду донесу на самого себя, чтобы только все это кончилось. Но потом понял, что даже не могу назвать соучастников и поэтому у меня не будет смягчающих вину обстоятельств. Ясно, что Жачек знает об этой сумке, иначе что он делал ночью в караульном помещении? Может, он вообще хранил ее там и ходил время от времени проверять, на месте ли она, как черный пес, стерегущий клад. Словом, это была хорошая головоломка.

Так всегда бывает, если человек подумает: «Наверное, теперь все пойдет как по маслу». От такого «масла» могло начаться расстройство желудка. Было совершенно бесполезно торчать тут. Все нормальные существа по ночам спят. Исключение составляют филины, волкодавы и некоторые интеллигенты.

Я положил сумку на место и пошел наверх. Тьма была хоть глаза выколи. Фонарика у меня с собой не было. Нормальный фонарик каждую минуту может погаснуть, поэтому я вожу с собой такой с моторчиком, на него нажимаешь, а он жужжит. Я был уверен, что, пробираясь ночью по Ципрбургу, разумнее не жужжать, поэтому передвигался в темноте, отыскивая дорогу на ощупь.

Пока я поднимался вверх по лестнице, все было тихо. Но приблизительно в середине коридора висели рога князя Коллореда, а я про них забыл. Я слегка задел их лбом, рядом висела какая-то металлическая кастрюля, которую рыцари надевали на голову. Она покачнулась и упала. Раздался звон, и шлем еще раза два подпрыгнул, как мяч, на каменном полу. Я прижался к стене в надежде, что никто не услышит.

Но не тут-то было. Во дворе распахнулись двери. Жачек заорал: «Стой! Кто идет?» — и помчался наверх с топором, из башни по лестнице летел Кунц в пижаме, храбро сжимая в руке парадную пику с кисточкой. Зрелище было потрясающее.

Конечно, я мог сказать, что шел в темноте в уборную и заблудился, но, к сожалению, эта простая мысль не пришла мне в голову, и я ринулся в первые попавшиеся двери.

Эту комнату я видел впервые. У стен стояли картины, посередине был стол с разной посудой, рядом — мольберт, а на нем что-то закрытое тряпкой. На столе горели четыре свечи. Между столом и мною стояла Вера Ландова.

В руке она держала пистолет и целилась мне в живот.

— Господи, — взмолился я, — уберите его.

Я ужасно пугаюсь огнестрельного оружия, пока не уверюсь, что владелец его умеет с ним обращаться.

— Отойдите к окну, — сказала пани Ландова, — и не трещите.

Потом она спрятала пистолет в карман халата и вышла в коридор, где Кунц с Жачеком перекликались, как тирольцы. Я слышал, как она уговаривала их не поднимать суматоху.

— Наверняка это свалилось само, — сказала она.

Тогда Кунц выругал Жачека за то, что он за время своего управления даже шлемы как следует не повесил. Разумеется, Жачек ответил ему довольно грубо. Они обругали друг друга и разошлись. Я слышал, как Кунц остервенело стучит пикой по ступенькам.

Пани Ландова вернулась, села на какой-то антикварный стульчик и с минуту молча смотрела на меня.

— Послушайте, приятель, — сказала она, — вы что, действительно настолько нахальны, что нарочно влезли сюда?

Я покачал головой. Она согласилась и продолжала:

— Тогда вам, наверное, не хотелось, чтобы вас кто-нибудь схватил, когда вы ночью шляетесь по зданию, да?

Я кивнул в знак того, что мне этого не хотелось. Очевидно, ей нравилось меня допрашивать. Кстати, при свете свечей она выглядела довольно живописно.

— Так думаю, что я бы вас не обрадовала, если бы позвала милицию.

Да, она действительно бы не обрадовала меня, и я этого не пытался скрывать от нее. Если бы явился местный участковый, который ничего обо мне не знает, меня или бы увели в наручниках, или я должен был при всех раскрыть свое инкогнито. И то и другое спутало бы мне все карты. Конечно, я ей об этом не сказал, ограничился только тем, что милиция для меня крайне нежелательна.