Карел Михал – Шаг в сторону (страница 14)

Он молчал.

— Смотри на вещи трезво. Если бы он хотел засунуть в коробку часы, так нам не пришлось бы упрашивать взять ее с собой. У него было много возможностей припрятать ее, если бы он что-то почуял. У тебя была только эта возможность. Кроме того, сумка с часами, как всем известно, лежала в караульном помещении под стойкой. Исчезла она оттуда ночью, когда Жачека увезли в больницу. Жачек ее не брал, это уже другая игра, его жена тоже не брала, потому что уехала с ним. Я тоже не брал. Кроме того, эта сумка появилась там только в субботу, а доктора Вегрихта тогда здесь уже не было. Так что он ее туда положить не мог. Жачек, Жачкова и я тоже отпадаем. Остаетесь вы с пани Ландовой. Если не ты, так она. Ясно как день.

Он молчал. Я встал.

— Минуточку терпения, — говорю. — Я за ней схожу. Наверное, она обрадуется, когда узнает, что ты ее обвиняешь. Но я тебе скажу сразу, одно дело, скажем, таможенное правонарушение, а другое дело впутать в это человека, ничего не подозревающего, тем более женщину, которая или, скажем, с которой… ну и так далее. Так я за ней иду.

Я не пошел к дверям, а подошел к нему и положил руку ему на плечо.

— Она это сделала?

Он посмотрел на меня. Покраснел до корней волос, а потом сказал:

— Нет.

Я сел на свой стул. Если бы у меня не было против него стольких доказательств, я бы никогда не решился так сделать, потому что таким образом я мог заставить его взять на себя чужую вину, выручить женщину, с которой он был близок. Это рискованно. Но соучастие пани Ландовой было почти исключено, а его собственная вина была настолько очевидна, что нужно было только сломать лед.

— Если бы ты сказал, что ничего не знаешь и что это ее вина, тебе бы это все равно не помогло. С твоей стороны это было бы лишней подлостью, и хорошо, что до этого не дошло. Об этой коробке, если ты не забыл, ты вспомнил раньше, чем я сказал, что часы нашли в ней.

Я объяснил ему, что, сознавшись, он облегчит свою участь.

— Я думаю, что эти часы ты получал крупными партиями. Сам ты их через границу не провозил, это ясно. Перевозил их один человек или группа?

— Насколько мне известно, один.

— Ты его знал?

— Да.

— По фамилии?

— Он назвался. Не знаю, была ли это его настоящая фамилия.

— Думаешь, что он занимался контрабандой лично?

— Не знаю, вряд ли, не похоже.

— Ты бы его узнал, если бы увидел?

— Конечно.

— Как он выглядел?

— Брюнет, волосы с проседью, в очках, испорченные зубы, на вид лет пятьдесят.

— Чем он занимается?

— Не знаю. По виду скорее всего служащий.

— Где ты с ним познакомился?

— В поезде. Когда я ехал из Праги, чтобы получить это замечательное место. Этот человек сидел со мной в купе. Мы разговорились. Я сразу сказал ему, как обстоят мои дела, потому что я об этом каждому говорил. Надеялся, что, может быть, кто-нибудь знает о каком-то месте получше. Говорили мы о чем попало, главным образом о деньгах, потому что о деньгах вообще много говорят, а у меня тогда не было ни копейки. Я сказал ему, что хочу попасть сюда в Ципрбург, потому что здесь освободилось место.

Направил меня сюда доктор Вегрихт. Он знал моего отца и корчил из себя благодетеля, хотя в общем-то не делал ничего незаконного, потому что вряд ли кто-нибудь стремился попасть на такое место. И все-таки Вегрихт осторожничал. Попутчик очень хотел знать, выйдет ли у меня что-нибудь. Потом он сказал, что если я это место не получу, так он что-нибудь для меня придумает. Мы договорились встретиться в кафе после того, как у меня решится вопрос с работой.

Я зашел в это кафе, когда мы уже с доктором договорились, что я поступаю работать в Ципрбург. Но мне было интересно, почему этот незнакомый человек принимает во мне такое участие, я все-таки решил, что не зайти невежливо. Он очень сожалел, что у меня будет такая маленькая зарплата. Я тоже об этом думал, но выбора не было. Быть подсобным рабочим мне не хотелось, а в остальных местах недоучившихся студентов особенно не ждут.

Господин назвал себя Пецольдом и спросил, не хотел бы я подработать. Я, конечно, не возражал. И тогда он сказал, что ему нужно было бы время от времени прятать контрабандные часы. Сказал, ничем не рискуя, потому что уже меня раскусил. Он понял, что я не пойду на него доносить, и видел, что деньги мне нужны как воздух. Он еще раз подчеркнул, что часы эти контрабандные, а не краденые. Краденые часы я, конечно, прятать бы не стал.

Последние слова Кунца я оставил без внимания. У каждого свои предрассудки. Кунц продолжал:

— Риск был минимальный, а этот Пецольд пообещал мне полторы тысячи в месяц и выплачивал их. Первые полторы тысячи он мне дал сразу. Потом это делалось так, что кто-то, сначала он сам, а потом кто-нибудь из туристов, приезжавших в субботу или в воскресенье, засовывал под стойку сумку с часами. Эту или другую. Лежала она с левой стороны. Я каждый раз заходил туда посмотреть, а по вечерам уносил сумку и прятал ее. Так мы договорились с Пецольдом, остальных людей я не знал в лицо.

В среду или в четверг я ездил в Будейовицы. На вокзале в уборной были мелом написаны числа, иногда десять, пятнадцать, самое большое — двадцать, иногда и два числа. Эти числа я стирал. И столько штук, сколько было написано, завертывал в бумагу и клал под стойку, только с правой стороны, а оттуда их тоже кто-то брал. Если было два числа, так я делал два свертка. Вот и все.

— Ну и как, все было в порядке?

— Ну да. Всегда то, что оставалось, я оставлял в сумке, и это исчезало вместе с ней. Новая партия поступала раз в три недели, без предупреждения, но брали часы каждую неделю. Последнюю партию я получил три недели назад. Эта была та самая сумка, которую ты видел. Потом что-то случилось, потому что уже никаких чисел в уборной не было. Я не знал, что делать, и каждый раз клал на правую сторону всю сумку. Только ее никто не брал. Наконец у меня не выдержали нервы, и я послал сумку с доктором в этой коробочке в Прагу. Родные ни о чем не знают, но я думал, что будет лучше, если ее здесь не будет. Доктор, конечно, тоже ни о чем не имел понятия. Если бы имел, так бы умер от ужаса.

— И никто другой ничего не знал?

— Ну что ты, кому бы я стал рассказывать?

— А Вере ты не говорил?

— Зачем? Она сюда приехала месяц назад и не имеет к этому никакого отношения.

— Ты с ней раньше был знаком?

— Нет, мы познакомились здесь.

— А теперь мне еще скажи, куда ты все это на неделе прятал? Хранил это здесь?

— Только последние дни, а раньше я прятал все в трубу. На чердаке в трубе есть заслонка. Сейчас не топят, зимой тоже почти не топят, но зимой меня еще здесь не было. Сумку я закрывал черной тряпкой и спускал вниз на шпагате, шпагат я тоже красил в черный цвет.

— Вот это да. Это мне в жизни не найти бы. Знаешь что, — сказал я, — я сейчас все это запишу, а ты подпишешь, чтобы в Праге тебя уже не допрашивали. Я тебе все буду читать по предложению. Если я что-нибудь напишу не так, ты меня поправь. Где у тебя бумага?

Я сел и записал все, что он мне рассказал, потом освободил ему правую руку, чтобы он мог подписать. Потом мы сидели и курили.

Я понимал, что должен отвезти его в Прагу. До Будейовиц, а оттуда на поезде, и что все это я должен сделать сам. Если бы я пошел в деревню звонить из магазина в Будейовицы, в наше краевое управление, чтобы просить машину, я бы должен был взять Кунца с собой, а уже было довольно темно. Мне решительно не хотелось таскать его с собой в потемках. А что, если он вздумает удрать? Часто бывает, что преступники сначала сознаются, а потом передумывают.

Вот я и сидел и думал, как мне все это сделать, вдруг кто-то постучал в дверь. Я сказал: «Войдите!» И вошла пани Ландова. Когда она увидела Кунца с «браслетами» на руках, она посмотрела сначала на меня, лотом опять на него, потом снова на меня и спросила:

— Во что это вы здесь играете?

XIII

— В жандармов и преступников, — отвечаю я начистоту. Пани Ландова нахмурилась.

— Непохоже, что играете, — сказала она.

— Мы вживаемся в образы, — выкручивался я. Этим мгновением воспользовался Кунц.

— Можно сказать? — спросил он.

Он сбил меня с толку, но я не возражал.

— Вера, — сказал он. — Это товарищ из уголовного розыска, а я здесь прятал контрабанду. Как видишь, меня попутали, ну не сердись, я тебе об этом ничего не говорил, потому что не хотел тебя в это дело вмешивать. Как-нибудь все обойдется.

Я, конечно, опять сделал глупость. Я дал ему возможность предупредить ее, что он ее не выдал, если она о чем-то знала. Правда, скорее всего она не была замешана в этом, потому что все разъяснилось и встало по местам. На данном этапе для нее в этой афере с часами уже не оставалось роли. Но зачем оправдываться?

Пани Ландова удивленно подняла обе брови и сказала:

— Очень приятно.

Потом она посмотрела на меня с явной брезгливостью, но спросила чрезвычайно холодно и вежливо:

— Простите, могу я видеть ваши документы?

Я предоставил ей эту возможность. Она вернула их, сказав «гм».

Потом осмотрелась и тем же тоном спросила:

— Разрешите сесть?

— Не разрешу, — ответил я вежливо. — В моем присутствии каждый должен стоять на одной ноге, а другую держать в воздухе.

Она села, закурила сигарету, а вторую, зажженную, сунула Кунцу в рот. Потом заглянула в бумаги, я не успел ей помешать.