Карел Михал – Шаг в сторону (страница 15)

— Что, уже кончено и подписано?

— Кончено и подписано, — подтвердил я.

Минутку она молча курила, потом посмотрела на Кунца. Он кивнул, подтвердив, что все это правда.

— Простите, но кто-нибудь из вас двоих может мне толком объяснить, в чем дело?

Я попытался.

— Ну, Вашек вам уже сказал. Здесь он прятал контрабанду, я это выяснил. Ничего не поделаешь.

— А Вашек сознался?

— Да, ему ничего другого не оставалось.

Задумавшись, она стряхнула пепел на пол.

— Да, веселенькая история!

Потом немного помолчала. Все мы молчали.

— Извините, — сказала она, обращаясь ко мне. — Каждый выполняет свой долг. Я нехорошо вела себя по отношению к вам, но я убеждена, что вы порядочный человек. Поймите меня правильно, я не хочу вам льстить.

Она посмотрела на меня, вид у нее был очень-очень грустный. Потом снова уставилась в пол и только время от времени поглядывала на меня. Говорила она медленно, очевидно подбирая слова, соответствующие моменту.

— Ваше отношение к преступлениям зависит от вашей профессии. Поверьте, я все понимаю, но постарайтесь и вы понять меня. Есть такие преступления, за которые… Ну, просто можно человека осудить безоговорочно, — преступления против общества. Но бывают и такие, которые хотя и являются нарушением закона, но не приносят конкретного вреда обществу. Они не могут испортить человека безвозвратно. Понимаете меня?

Я ее понимал. Она грустно улыбнулась.

— Я, конечно, рассуждаю как женщина, которая, как вы понимаете, крайне заинтересована в благополучном завершении всей этой неприятной истории. Я понимаю, вы на службе, но, может быть, вы, как человек порядочный, могли бы в данном случае разделить мою точку зрения…

Очевидно, вид у меня был такой, какой бывает у очень усталого человека, от которого хотят, чтобы он во что бы то ни стало совершил чудо.

Она изменила направление своего взгляда. Теперь смотрела в верхний угол комнаты.

— Я не хочу, чтобы вы думали… Я не предлагаю вам материальную компенсацию за ваше, скажем, мнение, я не хочу вас оскорблять и не предлагаю какую-либо другую компенсацию, но теперь, — она посмотрела мне прямо в глаза, — если мы поймем друг друга, моя благодарность будет выражаться в той форме, которую вы сочтете наиболее приемлемой.

Сначала, конечно, покраснел Кунц, потому что мужчине ужасно неприятно видеть, как женщина делает что-то, чего бы при других обстоятельствах никогда в жизни не сделала. И делает это из-за него. Потом покраснел я и до сих пор не знаю, то ли от злости, то ли из жалости, что не всегда можно подарить то, что у меня хотят купить. И, наконец, покраснела она, потому что поняла: все, что она сделала, сделала напрасно.

Мне не в первый раз предлагали деньги или постель, наивно полагая, будто я что-то сделаю, чего бы иначе не сделал. И до сих пор я, не задумываясь, указывал заинтересованному лицу на дверь и напоминал о возможности неприятных последствий за такое предложение. Наверное, я и теперь должен был поступить так же. Только какой-то умный человек написал, что у каждой минуты свой собственный закон. Думайте, что хотите, но я изменил своему правилу. Я решил, что форма, в которой было сделано предложение, ничего не меняет по существу, но, очевидно, оказывает известное влияние на форму отказа. И потом, знаете, если один человек настолько любит другого, что готов ради него пожертвовать всем, это всегда заставляет порядочного человека быть снисходительнее.

Я ответил ей так:

— Извините, но я очень медленно соображаю, поэтому будем считать, что я ничего не понял. Что касается моих убеждений, то в соответствии с ними имущество и права общества в моих глазах столь же неприкосновенны, как и имущество и права отдельного человека. И хотя вы не разделяете мою точку зрения, в данном случае она оказывается решающей.

Она пожала плечами. Пожимать плечами можно по-разному. Это может быть выражением оскорбления, иронии или покорности судьбе. Сейчас был последний вариант. Я засунул подписанный протокол в карман.

— Мы можем опоздать на поезд, — говорю Кунцу. — Я, к сожалению, должен буду одолжить твой мотоцикл.

Ничего другого мне не оставалось.

— Ты сядешь сзади. Если ты будешь вертеться, то мы оба слетим и разобьемся на шоссе, но ты рискуешь больше, так что веди себя хорошо. А пани Ландовой придется ночевать в деревне, потому что в замке никто не останется, а ключи я сдам в Праге. Свою работу она закончит, когда сюда приедет управляющий, может быть опять доктор Вегрихт.

Она, ни слова не говоря, поднялась и направилась к двери. Я сложил в чемоданчик Кунца его вещи, запер его ключами все, что можно запереть, и набросил ему на плечи плащ, чтобы не было видно наручников.

Пани Ландова ждала с вещами в подворотне. Я вывел мотоцикл и запер главные ворота. Чемоданчик Кунца и свою папку привязал к багажнику, завел мотор. Кунц беспомощно поглядывал на меня.

— Садись сзади и держись за ручку, — сказал я. — Прощайте, пани Вера.

— Прощай, — ответила она. Не думаю, чтобы это относилось ко мне, потому что она еще раз сказала «прощай».

Старуха Жачкова вышла из своего домика.

— Мы едем в Прагу, — говорю.

Она без интереса кивнула и открыла нам ворота. Я включил свет, и мы поехали.

В Будейовицы мы приехали к поезду. Мотоцикл я сдал в отделение милиции на вокзале, чтобы его там на время спрятали. Поезд был почти пустой, так что мне не пришлось требовать отдельное купе.

Мы сидели с Кунцем напротив друг друга у окна, курили и молчали.

Уже подъезжая к Праге, я внезапно спросил Кунца:

— Знаешь Франтишека Местека?

— Не знаю. Кто это?

Мы снова молчали.

На вокзале я взял такси и отвез Кунца к нам. Потом пошел домой, побрился, умылся, на сон у меня уже не оставалось времени. В семь часов утра я был у Бахтика в кабинете.

XIV

Бахтик восседал за столом, как языческий бог. Он, видимо, ждал, что я начну ему докладывать. Я даже и не подумал. На столе уже были приготовлены папочка с надписью «Стройконструкт», сумка с часами, рядом стояла коробка из-под белья, точнее с бельем, потому что оно все еще было там. С бумаги и с клейкой ленты были взяты отпечатки пальцев, рядом лежала дактилоскопическая экспертиза. Точно восемь отпечатков доктора Вегрихта. Остальные мои, уж я-то их не спутаю. Лента, конечно, была та самая, склеенная из трех кусков.

Прежде чем Бахтик начал говорить, я попросил его разрешить мне допросить доктора Вегрихта. Он заявил, что не возражает, хотя и не понимает зачем, и отдал приказ по телефону. Я поблагодарил его. Уходя, положил перед ним на стол подписанное Кунцем признание и, не дожидаясь, когда он прочтет, ушел.

Доктор Вегрихт являл собой весьма печальное зрелище. Он был без галстука, щеки заросли седой щетиной, из ботинок у него вынули шнурки. Он сидел на стуле в своем зеленом камзольчике и грустно озирался по сторонам. Очевидно, он так и провел всю ночь.

— Добрый день, пан доктор, — сказал я, когда за мной захлопнулась дверь.

Он не ответил и бессмысленно посмотрел на меня. Видимо, он дошел до точки. Я вытащил из кармана плоскую фляжку, купленную специально для этой цели, и сказал:

— Выпейте!

Он отвернулся, но я поднес ему металлический стаканчик и заставил выпить.

Теперь оба мы сидели и смотрели друг на друга. Когда мне это надоело, я потрепал его по плечу.

— Ну, ничего страшного не случилось. Как-нибудь утрясется. Расскажите все, как было. Я вам верю.

— Я ничего не знаю, — пробормотал он. — Я не знаю, как это туда попало, ведь коробка-то была не моя, ведь вы же знаете, ведь вы же там были.

Он повторил это раза три, потом плечи у него вздрогнули, он заплакал.

— Я знаю, я вам верю, — утешал я его.

— Это ничего не изменит, — всхлипывал доктор. Ведь вам тоже никто не поверит.

— Поверят. Видите ли, я здесь работаю.

Он ошарашенно посмотрел на меня и перестал всхлипывать. Я вытащил у него из кармана носовой платок и вытер ему нос. Глаза он вытер сам.

— Все объяснится, пан доктор, — снова сказал я, — только успокойтесь и расскажите мне все, что знаете.

— Что делать, если я вообще ничего не знаю, — заговорил он спокойнее. — В Праге меня остановили, попросили выйти из машины, осмотрели ее и из той коробки с бельем вытащили какую-то сумку, а в ней были какие-то часы. Потом сказали: «Ага, вот они, хорошенькое дело!» За руль сел какой-то милиционер, и мы поехали. А здесь мне заявили, что все совершенно ясно и что не имеет смысла запираться.

— А почему вы им не объяснили, что эти вещи не ваши?

Он помолчал и стал всхлипывать снова.

— Вас чем-нибудь обидели?

— Да нет, ничего мне не сделали, но я очень боюсь.

— А чего вам бояться?

— Потому что мне никто не поверит. Когда в сорок пятом меня забрали, мне тоже никто не верил. Теперь уж я здесь во второй раз, теперь уж конец, теперь я ни за что не выдержу.