Карел Михал – Шаг в сторону (страница 13)

— Так может быть, он просто взял коробку в руки и оставил на ней отпечатки пальцев.

— Да, это может быть. Он якобы с самого начала говорил, что эта коробка не его.

— А чья? — с сомнением спросил Кунц. — Послушай, а не моя ли это коробка?

— А откуда я знаю? Если тебя это так интересует, так спроси на допросе. Все равно тебя туда вызовут.

Ципрбуржский управляющий комкал сигарету.

— Зачем меня будут вызывать?

— Ну, так ведь всегда поступают, когда хотят узнать, что это был за человек и что он делал.

Кунц закурил.

— Я о нем ничего плохого сказать не могу. Конечно, особо нежных чувств я к нему не испытывал, думаю, что их никто не испытывал, но это ничего не значит. Я бы не желал ему зла. Вот неприятность, что мне там говорить?

— Да не ломай себе голову, — говорю я, — это уже формальность. Доказательства против него, поэтому даже и не нужно признания.

— Ну да, вряд ли он сознается.

Я доел яичницу и вытер сковородку коркой.

— Представляешь, он уже сознался.

Кунц посмотрел на меня так, как будто бы у меня изо рта выскочил огонь.

— Сознался? Как?

— Чего ты удивляешься? Наверное, уже не мог отпираться, вот и признался. Готово дело. Говорят, что лучше сознаться, это смягчает вину. Что ты так удивляешься?

— Я не знаю, — с сомнением сказал Кунц. — Но обычно люди запираются, по крайней мере так в книжках пишут. Каждый старается защищаться, когда надо спасать свою шкуру, и запирается до последнего. Если уж кто-нибудь этим занимается, так не станет же он сразу сознаваться, как только на него пальцем покажут.

Я пожал плечами.

— Правда, я об этом знаю только из детективов, но, по-моему, только идиот будет запираться, когда уже нет смысла. Такой неглупый человек, как доктор Вегрихт, наверняка понял, что у них в руках факты, и сказал правду, чтобы иметь смягчающее вину обстоятельство. Думаю, что это самое разумное.

— Это конечно, — согласился Кунц, — но у меня все равно это не укладывается в голове.

— Не ломай себе голову. Гораздо хуже, что я сегодня вечером должен вернуться в Прагу. У нас с зятем общая квартира, мы хотели ее разменять, но ничего из этого не выходит. Мы хотим ее сначала разгородить, а потом менять, но национальный комитет нам запретил, так я туда должен ехать.

— Вот некстати, — сказал Кунц, — а тебе действительно так срочно нужно ехать?

— Надо. Когда идет последний поезд?

— Через три часа, из Будейовиц. Но на автобус ты уже не успеешь. Я тебя отвезу на мотоцикле.

— Ты не парень, а золото. Я тебе заплачу за бензин.

— Ерунда, — махнул Кунц рукой. — Но ведь ты вернешься потом сюда из Праги?

— Конечно, через пару дней.

Кунц погасил сигарету в пепельнице.

— Я тебе дам с собой какую-нибудь жратву в дорогу. У меня есть кусок грудинки и хлеб, подожди минутку.

Я отказывался, но Кунц только улыбнулся и отрезал мне два ломтя хлеба.

— Я еще тебе дам огурец, но смотри не разомни его в сумке!

Хороший он был парень. Я не думаю, что Кунц хотел что-то от меня за свой огурец и за свое хорошее отношение ко мне во время моего пребывания в Ципрбурге. Дело в том, что техники-строители не уполномочены повышать зарплату управляющим замков. Кунц простой, хороший человек, которому я был симпатичен. Он мне тоже был по-своему симпатичен. Если бы я был ему неприятен, он бы этого не скрывал, не лицемерил.

Лицемер относится к человеку хорошо или плохо в зависимости от того, чего он ждет от этого человека, и отношение меняется в зависимости от того, как меняются возможности этого человека. Поэтому подхалимы всегда измучены, как, например, доктор Вегрихт. Такие люди, наверное, и ночью не спят, все думают, кто для них что-то может сделать, а кто не может. В общем, если разобраться, тяжелая жизнь у подхалимов, потому что постоянное взвешивание всех «за» и «против» омрачает им радость от достигнутых успехов.

Кунц не был таким.

Он завернул хлеб и грудинку в газету и начал искать огурцы. Они стояли в бутыли наверху, на шкафу. Ему пришлось встать на цыпочки и вытянуть руки. Бутыль была пятилитровая, почти полная.

Когда он держал ее в воздухе, я сказал:

— Осторожно держи!

Он держал.

Потом я взял бутыль у него из рук и сам поставил на стол, потому что на руках у него уже были наручники.

XII

Конечно, Кунц пытался их сбросить.

— Не дергай, — говорю, — будет больно. Он и сам это понял и перестал.

— Глупые шутки, — сказал он сердито.

— Да, если это расценивать, как шутку, так это довольно примитивно. Садись.

Он сел и посмотрел, не смеюсь ли я. Я не смеялся. Во-первых, я никогда не смеюсь над своими шутками, во-вторых, веселое настроение не входило в мои планы, а скорее наоборот. А потом было бы немного цинично смеяться в такой ситуации. А я, извините, не циник, хотя на первый взгляд может так показаться. Правда, я не расплачусь по поводу того, что, скажем, вчера козленок бегал, блеял и радовался жизни, а сегодня из него приготовили жаркое. В наши дни козлятам обеспечен законный конец в духовке, но я не утверждаю, что люди должны кончать в тюрьме. Жаркое из козлят вкусное, для того мы их и разводим. Люди в тюрьмах нам не нужны. Человеку не место в тюрьме.

Ужасно просто и глупо сунуть злого Дитриха за решетку и радоваться, что все в порядке. Если кто-то попался, то это еще совсем не означает, что все в порядке для него и для всех остальных. Это только начало, потому что его посадили туда не для того, чтобы было кому подметать двор, а для того, чтобы он подумал о своей жизни, если уж этого не сделал раньше. Только в редких случаях речь идет об изоляции опасного и неисправимого преступника, но тогда уже и совсем не до смеха.

Я не считал Кунца неисправимым, а цинизм, простите, не является в моих главах доказательством душевного превосходства, скорее — постыдной неполноценности.

Поэтому я не заламывал руки и не кричал: «Попался, злодей!» или еще что-то в этом роде, а сел напротив и предложил ему сигарету. Он не мог закурить в наручниках. Я поднес ему спичку.

— Послушай, — говорю, — давай говорить начистоту. Пора.

Он затянулся и пришел в себя.

— Что это значит? — говорит. — Снимите это!

— И не подумаю, голубчик. Я здесь не собираюсь с тобой драться, даже если тебе этого хочется. Мы не в кино. Ты бы мог разорвать мне пальто, а это только усугубит твою вину, потому что я представитель закона. Тебе еще будут говорить — «вы, гражданин обвиняемый», потом в суде — «вы, гражданин подсудимый», а потом тебя вообще на какое-то время перестанут называть гражданином.

Он немного побледнел. Довольно неприятная перспектива.

— Так кто должен был взять эти часы?

— Какие часы?

— Ну, те, за которые доктор Вегрихт попал в тюрьму. А может, здесь еще какие-то были?

— Я-то откуда знаю? Об этом знает доктор Вегрихт.

— Ты что, ему об этом рассказал?

— Я о них ничего не знаю. Ведь он же сознался!

— Держи карман шире, сознался, — говорю я, — часы были в твоей коробке с бельем.

— Он их туда засунул, я ничего не знаю. А если не он, так еще кто-нибудь.

Я уселся поудобнее.

— Послушай, так мы с места не сдвинемся. Я тебе только что говорил, что разумный человек не станет лгать и запираться, если против него есть очевидные доказательства. Не имеет смысла. Часы туда никто засунуть не мог, потому что я сам заклеил коробку и два раза порвал ленту, так что вряд ли доктор мог потом заклеить ее точно так же. Он бы не заметил, что лента порвана. Кроме того, мы заклеили коробку по его просьбе.

— Да, но на коробке были его отпечатки.

— Ну да, мне это тоже показалось странным не потому, что они там были, а потому, что я и сам тогда весь вымазался клеем. В общем главное, что там должны быть отпечатки моих пальцев по всей ленте и по краям. Это бы он не смог подделать. Посмотрим в Праге, есть ли они. Но я даю голову на отсечение, что есть. Ну что?