Карел Чапек – Война с саламандрами (страница 7)

— Чешуи.

— Ja. Вот именно. Скорлупы. Они совсем голые, пан Бонди, как лягушки какие-нибудь или какие-нибудь salamanders. А передние лапы у них — все равно что детские ручонки, вот только пальцев у них всего по четыре. Бедняжечки! — расчувствовался от жалости капитан. — Но они очень милые и умные зверьки, пан Бонди.

Капитан слез с кресла, опустился на корточки и начал в этой позе раскачиваться из стороны в сторону.

— Вот так они переваливаются, когда ходят, эти ящерки.

Капитан, сидя на корточках, попытался придать своему мощному телу волнообразные движения, держа при этом руки перед собой, словно собачка, выпрашивающая что-то у своего хозяина, и глядя на пана Бонди светло-голубыми глазами, которые, казалось, умоляли о сочувствии. Г. Х. Бонди был этим весьма растроган и как-то по-человечески пристыжен. Вдобавок ко всему прочему, в дверях — опять очень тихо — появился пан Повондра с кувшином пива и вновь поднял брови в знак оскорбленности его чувств неприличным поведением капитана.

— Давайте пиво сюда и ступайте! — попытался поскорее спровадить его пан Бонди.

Капитан поднялся и начал отдуваться.

— Ну вот, такие вот это зверьки, пан Бонди. Your health, — сказал капитан и выпил. — А пиво у тебя, братишка, хорошее. Что правда, то правда, и дом у тебя... — Капитан вытер усы.

— Как же вы, капитан, нашли этих ящерок?

— Так вот об этом-то и рассказ, пан Бонди. Случилось это, когда я добывал жемчуг на Тана-Масе... — Капитан вздрогнул. — Ну, или где-то поблизости. Ja, на каком-то другом острове, но это пока что мой secret, братишка. Люди, пан Бонди, это большие свиньи, так что надо следить за языком... Ну вот, и когда два поганых singhales срезали под водой эти самые shells с жемчугом...

— Раковины?

— Ja. Такие раковины, которые держатся на камнях так прочно, как закон Моисеев, так что их только ножом можно срезать. В общем, сингалезы их срезали, а эти ящерицы смотрели на сингалезов, и эти сингалезы подумали, что это морские черти. Необразованные они люди, все эти сингалезы и батаки. Говорят, что там черти. Ja. — Капитан опять мощно затрубил в свой платок. — Ну вот, братишка, как тут оставаться спокойным. Не знаю, только ли мы — чехи — такие любопытные, но где бы я ни встречал земляка, он всюду совал свой нос, для того чтобы разузнать, как на самом деле все устроено. Это потому, наверное, что мы, чехи, ни во что не хотим верить. Вот и я вдолбил себе в мою старую глупую голову, что мне нужно с этими чертями познакомиться поближе. Я, конечно, нажрался в зюзю тогда, но только потому, что у меня из головы не выходили эти дьявольские черти. Там, на экваторе, братишка, все возможно. Ну вот, вечером я отправился в этот самый залив Дьявола...

Пан Бонди попытался представить себе тропическую бухту, окруженную скалами, поросшими девственным лесом.

— И что же?

— Ну вот, сижу я там и говорю: тс-тс-тс, чтобы эти черти, значит, появились. И вот, братишка, смотрю и вижу: вылезает из моря одна такая ящерица, встает на задние лапы и начинает вертеть всем телом. И сама мне говорит: тс-тс-тс. Если б я пьяным не был, я бы, наверное, пальнул в нее, но я, братишка, набрался тогда как англичанин и говорю ей: цып-цып-цып, tapa-boy, я тебя не обижу...

— Вы по-чешски с ней говорили?

— Нет, по-малайски. Они там все больше на malayan говорят, братишка. А она молчит, только переминается с ноги на ногу и вертится, точно ребенок, когда он стесняется. А вокруг в воде этих ящерок сидело несколько сот — все они высовывали свои мордочки из воды и на меня смотрели. А я — ну, говорю же, был выпимши, — сел, значит, на корточки и сам стал вертеться, как ящерка, чтобы, значит, они меня не боялись. Тогда из воды вылезла вторая ящерка, ростом с десятилетнего мальчишку, и тоже начала так плясать. А в передней лапке у нее была вот эта самая жемчужная раковина. — Капитан глотнул пива. — Ваше здоровье, пан Бонди. Я, конечно, в зюзю был, ну и говорю ей: ты, говорю, такая умная, да, хочешь, чтобы я тебе открыл эту раковину, ja? Ну, иди сюда, я ее открою ножом. Но она — стоит на месте, все не решается. Тогда я опять начал крутиться, как будто маленькая девочка, которая кого-то стесняется. Тогда она приковыляла поближе, и я потихоньку протянул к ней руку и взял из ее лапки эту самую раковину. По правде говоря, оба мы трусили, можешь себе представить, пан Бонди; но я-то был в драбадан. Так что я взял свой нож, открыл эту раковину и щупаю пальцем — есть ли там жемчужина, а ее там и нет, только такая гадкая слизь, этот самый моллюск, скользкий такой, который живет в этих раковинах. На, — говорю, — тс-тс-тс, жри, если хочешь. Это, братишка, нужно было видеть, как она ее вылизала! Для этих ящериц этот моллюск, должно быть, самый настоящий titbit, или как это сказать?

— Деликатес.

— Вот-вот. Только они, бедняжки, своими маленькими пальчиками не могут открыть эти твердые скорлупки... Тяжко им живется, ja. — Капитан сделал еще глоток. — А потом, братишка, я все у себя в голове разложил по полочкам. Когда эти ящерки увидели, как сингалезы срезают раковины, они, наверное, решили: ага, они их, наверное, едят, — и собрались посмотреть, как сингалезы будут их открывать. Сингалез ведь в воде — вылитая ящерица, но ящерица-то поумнее будет, чем сингалез или батак, потому что она, ящерица, хочет чему-то научиться. А батак никогда ничему не научится — только гадить, — с горечью добавил капитан Я. ван Тох. — Так вот, а когда я на берегу начал делать «тс-тс-тс» и вертеться, как ящерка, они, должно быть, подумали, что я, наверное, какой-нибудь вождь-саламандр. Потому они даже не больно сильно боялись и подошли ко мне, чтобы я открыл им эту ракушку. Вот такие зверьки — умные и доверчивые.

Капитан ван Тох покраснел.

— Когда я с ними познакомился поближе, пан Бонди, то я начал даже раздеваться догола, чтобы быть на них больше похожим, таким же голеньким. Они, впрочем, все равно удивлялись, что у меня волосы на груди... и все такое. Ja.

Капитан провел носовым платком по своей красной шее.

— Не знаю уж, не слишком ли я вас утомил, пан Бонди?

Г. Х. Бонди был очарован.

— Нет-нет. Продолжайте, прошу вас, капитан.

— А, это я могу. Когда ящерка вылизала раковину, то другие, глядя на нее, тоже полезли на берег. У некоторых в лапах тоже были раковины — удивительно, братишка, как им удалось их оторвать от этих cliffs своими детскими ручонками без больших пальцев. Сначала они стеснялись, а потом позволили мне забрать у них эти раковины. Ну, конечно, не все они были жемчужницы; там всякого хлама доставало, всяких устриц и тому подобного, — такие я сразу выбрасывал в воду и говорил: нет, ребята, так дело не пойдет, это все ничего не стоит, на это мне моего ножа жалко. Но если мне попадалась жемчужная раковина, я ее открывал ножом и сначала щупал, нет ли там жемчужины. Ну, и отдавал ее им, чтобы они вылизывали. Вокруг меня сидели уже, наверное, пара сотен этих самых «Lizards», и смотрели, как я открываю раковины. Некоторые даже пытались сами их открывать — какой-то скорлупкой, которая там валялась. Вот этому я, братишка, был, признаться, удивлен. Животные не умеют ведь обращаться с instruments, тут ничего не попишешь — животное, какое ни есть, это все же часть природы. Правда, в Бюйтензорге я видал обезьяну, которая умела открывать ножом этот самый tin, ну, банку с консервами; — но обезьяна, сэр, это разве животное! В общем, удивился я этому. — Капитан выпил пива. — Короче говоря, за одну ночь, пан Бонди, я нашел в этих shells восемнадцать жемчужин — или около того. Были там и крохотные, были и побольше, но три — три были размером с вишневую косточку, пан Бонди. С косточку. — Капитан ван Тох задумчиво покачал головой. — Когда утром я возвращался на свое судно, то сказал себе: Captain van Toch, тебе это все просто померещилось, сэр, ты был пьян и тому подобное. Но что толку, когда в этом самом кармане у меня лежало восемнадцать жемчужин. Ja.

— Это самый лучший рассказ, — прошептал пан Бонди, — который я когда-либо в жизни слышал.

— Ну вот видишь, братишка! — обрадовался капитан. — Днем я это все разложил по полочкам. Я этих ящерок приручу — так, что ли, это называется? — вот, приручу, обучу их, и они будут мне вылавливать из моря pearl-shells. Там их до дьявола, этих самых раковин, в этом самом заливе. Короче, вечером я туда опять отправился, — правда чуть пораньше. Как только солнце начинает заходить, так эти ящерки сразу высовывают свои мордочки из воды — то здесь, то там, — наконец вся бухта ими кишит. А я сижу на берегу и знай себе говорю: тс-тс-тс. И вдруг смотрю — акула, плавник из воды торчит. И тут же в воде что-то плеснуло, плюх — и одной ящерки нет как нет. Я там насчитал целых двенадцать акул, и все они с закатом солнца устремились в этот самый залив Дьявола. Пан Бонди, эти твари за один только вечер сожрали больше двадцати моих ящерок! — жалобно воскликнул капитан и яростно высморкался. — Ja, больше двадцати! Ну, понятно, ящерка голая, беззащитная, с такими ручками-спичечками, — как она может защититься? Прямо рыдать хотелось, на это глядя. Видел бы ты это сам, братишка...

Капитан задумался.

— Я ведь, братишка, очень люблю зверушек, — сказал он после долгого молчания и поднял свои небесно-голубые глаза на Г. Х. Бонди. — Не знаю, как уж вы на это смотрите, Captain Bondy...