Кара Мин – Свёкор. Запретная терапия (страница 2)

Что-то другое. Что-то, чему она пока не знала названия.

Глава 2

Выписка из стационара прошла без лишних слов. Виктор Андреевич появился в палате с документами, когда Алиса заканчивала жидкий больничный завтрак. Она держала ложку левой рукой, неуклюже, проливая бульон на подбородник. Правая рука висела на косыночной повязке — неподвижная, чужая, закованная в пластиковую лонгету.

Он остановился в дверях и молча наблюдал за её мучениями. Под этим взглядом пальцы становились ещё более ватными, ложка дрожала, и капли летели мимо тарелки.

— Собирайся, — произнёс он наконец. — Машина внизу.

— Куда? — спросила она, хотя ответ уже был очевиден.

— В мой дом. Здесь ты никому не нужна, а мне нужно контролировать процесс. Швы, реабилитация, разработка. В тут тебя сделают инвалида.

Он не спрашивал — ставил перед фактом. Алиса кивнула. Спорить не было сил, да и незачем. Ей действительно было всё равно, где лежать: в казённой палате с несвежим бельём или в его доме. Санитарка помогла ей одеться. Вещи привёз Виктор Андреевич — мягкий спортивный костюм на размер больше, чтобы проходила лонгета. От прошлой жизни не осталось ничего. Даже одежда теперь принадлежала ему.

Загородный дом встретил тишиной и смешанным запахом старого дерева, антисептика и едва уловимого табака. Постройка из тёмного кирпича, два этажа, высокие окна, запущенный сад за невысоким забором. Внутри всё было добротным и нарочито мужским: кожаные кресла, книжные шкафы, ни одной лишней детали. И стерильная чистота, словно здесь жил не человек, а операционная.

Виктор Андреевич провёл её на первый этаж. Комната, которую он выделил, оказалась просторной, с широкой кроватью и окном в сад. Но среди обычной мебели сразу бросались в глаза детали: поручни у кровати, медицинская кушетка у стены, стойка для капельниц в углу.

— Ты подготовился, — тихо сказала Алиса.

— Я всегда готовлюсь.

Он показал ванную — со специальным стулом и поручнями, столовую, кухню. Говорил коротко, по-делу. Алиса кивала, но сознание плыло. Единственное, чего хотелось — лечь и закрыть глаза.

В первый же вечер он сам сделал перевязку.

Усадил её на кушетку. За спиной зашуршало — он раскладывал инструменты на стерильной салфетке. Алиса смотрела прямо перед собой, в белую стену.

— Сними кофту, — бросил он.

Она дёрнулась.

— Я не могу. Рука...

— Я помогу.

Он подошёл спереди. Без тени смущения расстегнул молнию на кофте, помог стянуть левый рукав, потом осторожно, почти невесомо, освободил правую руку. Алиса осталась сидеть в лифчике, чувствуя, как горит лицо. Он даже не посмотрел.

— Теперь спину. Наклонись вперёд.

Его пальцы сухо пробежались по застёжке, расстегнули. Лифчик соскользнул с плеч. Алиса прижала здоровую руку к груди, прикрываясь.

— Руку убери. Мне нужно обработать швы на спине. Здесь три раны, и все воспалены.

Она зажмурилась и убрала руку. Стало холодно и обжигающе стыдно. Но его движения были абсолютно бесстрастными. Сухие, твёрдые пальцы прошлись по лопаткам, нащупывая повязки. Он срезал пластырь, снял марлевые салфетки.

— Будет щипать. Терпи.

Хлоргексидин обжёг кожу. Алиса вцепилась левой рукой в край кушетки. Он обрабатывал раны медленно, методично, не пропуская ни миллиметра. Потом наложил свежие салфетки, закрепил пластырем.

— Теперь рука.

С рукой было сложнее. Он снял лонгету, осмотрел швы. Пальцы ощупывали предплечье — не грубо, но требовательно. Алиса смотрела на свою конечность и не узнавала её. Чужая, распухшая, в синяках и корках запёкшейся крови.

— Отёк спадает. Это хорошо. Завтра начнём пассивную разработку.

— Уже?

— Если ждать — сухожилия срастутся неправильно. Будет контрактура. Рука перестанет сгибаться. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда завтра.

Он заново зафиксировал лонгету, помог надеть кофту и вышел, не сказав больше ни слова.

Алиса осталась сидеть на кушетке. Щёки всё ещё горели от стыда за собственную наготу, но к этому чувству примешивалось другое, куда более странное. Его руки. Они были повсюду и только что касались её спины, плеч, запястья. В этих прикосновениях не было ни капли неуверенности или смущения. Только власть. Только абсолютный, всепроникающий контроль.

Она легла в кровать и долго слушала, как наверху стихают его шаги.

Первая неделя превратилась в череду одинаковых, мучительных дней.

Утро начиналось с перевязки. Потом он приносил завтрак — кашу, творог, обязательно стакан воды с растворённым кальцием. Алиса ела левой рукой, медленно, неловко, роняя крошки. Он не помогал. Стоял у окна и смотрел.

— Быстрее. Каша стынет.

— Я не могу быстрее. У меня одна рука.

— Значит, учись.

Он не давал поблажек. Ни одной. Если Алиса пыталась отказаться от еды — он садился напротив и ждал, пока тарелка не опустеет. Если она плакала — не утешал. Просто протягивал салфетку и говорил: «Вытри лицо и продолжай».

Самой страшной была разработка.

На третий день после выписки он усадил её на стул, снял лонгету и положил предплечье на стол ладонью вверх.

— Сейчас я буду сгибать пальцы. Моя задача — разбудить сухожилия. Будет больно. Терпи. Кричи сколько хочешь.

— А можно без этого?

— Нельзя.

Он взял указательный палец и медленно, плавно согнул его. Алиса вскрикнула. Боль была острой, как удар тока. Палец не слушался, сопротивлялся, внутри что-то хрустело и натягивалось.

— Тише. Это спайки. Их надо разорвать.

— Пожалуйста, хватит... — слёзы брызнули сами собой.

— Можешь, — его голос звучал глухо. — Ты сильнее, чем думаешь.

Он продолжал. Палец за пальцем. Медленно. Безжалостно. Алиса выла, вцепившись здоровой рукой в стол, а он всё гнул и разгибал её непослушные суставы. От его ладони, фиксировавшей предплечье, исходил сухой жар.

Когда процедура закончилась, Алиса обессиленно сползла со стула. Рыдания душили. Она ненавидела его в эти минуты — остро, чисто, до дрожи в пальцах.

— Молодец, — сказал он неожиданно мягко. — На сегодня всё.

И вышел.

Вечером она лежала в кровати, опустошённая. Рука гудела. Спина ныла. Но где-то под всей этой болью зрело нечто третье, чему она не находила объяснения. Каждый раз, когда его пальцы касались кожи, внизу живота что-то сжималось. Не от страха. От чего-то горячего и тёмного, пугавшего сильнее самой острой боли.

К концу второй недели Алиса начала замечать то, что раньше ускользало.

Виктор Андреевич вставал в шесть утра. Она слышала, как он ходит по второму этажу, потом спускается, варит кофе. Ровно в семь приносил ей завтрак. В восемь начиналась разработка. В полдень он уезжал в клинику — на несколько часов, не больше. Возвращался к обеду. Сам готовил, сам убирал, сам стирал её одежду.

В доме не было ни домработницы, ни повара. Он всё делал сам — так же методично и безошибочно, как оперировал.

— Почему вы всё делаете сами? — спросила она как-то.

Он замер на секунду.

— Потому что не люблю чужих в доме. Это моё пространство. Здесь всё должно быть под контролем.

— И я тоже? — вырвалось у неё.

Виктор Андреевич повернулся и посмотрел на неё цепким, ничего не выражающим взглядом.

— Ты особенно.