Кара Мин – Свёкор. Запретная терапия (страница 1)
Кара Мин
Свёкор. Запретная терапия
Глава 1
Сознание возвращалось рывками, словно кто-то дёргал затвор старого диапроектора. Вспышка — белый потолок. Вспышка — трубка во рту, сухость, металлический привкус. Вспышка — глухая, всепроникающая боль, которая не имела точного адреса, а просто заливала всё тело от затылка до пяток.
Алиса попыталась повернуть голову и не смогла — мешала слабость и тугая пелена боли. Она услышала собственный стон — хриплый, чужой — и чьи-то быстрые шаги. Над ней склонилась женщина в голубой шапочке.
— Не двигайтесь. Вы в больнице. Была авария. Вас доставили три часа назад.
Авария. Слово ударило под дых сильнее боли. Алиса снова дёрнулась, и на этот раз ей удалось приподнять левую руку — правой она вообще не чувствовала, будто та исчезла. Пальцы левой руки вцепились в край простыни.
— Муж... — голос не слушался, выходил сиплым шёпотом. — Где мой муж?
Медсестра отвела взгляд. Этого короткого движения хватило, чтобы Алиса поняла всё. Раньше, чем прозвучали слова.
— Ваш супруг погиб на месте. Мне очень жаль.
Потом была пустота. Не обморок — хуже. Алиса лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то обрывается и летит в пропасть. Она не закричала — просто не нашла в себе сил. Только слёзы потекли по вискам, затекая в уши, и медсестра вытерла их уголком пелёнки.
Время исчезло. Может, прошло десять минут, может — час. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, быстрые, совсем не похожие на мягкое шарканье больничных тапок. Дверь распахнулась резко, без стука.
Алиса скосила глаза и увидела его.
Виктор Андреевич стоял на пороге, заполняя проём плечами. Высокий, сухощавый, в расстёгнутом плаще. Волосы серебрились на висках, но лицо было сухим, без единой старческой складки — только резкие, словно вырезанные скальпелем, черты. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни скорби, ни сочувствия. Только холодная, острая оценка.
— Данные? — бросил он через плечо. Голос был низким, с металлическим отзвуком.
За его спиной возник заведующий районным отделением — полноватый мужчина с усталым, замученным лицом. Он держал планшет с историей болезни.
— Виктор Андреевич, позвольте, это не совсем этично — оперировать невестку...
— Данные, — повторил Виктор Андреевич, и на этот раз в голосе прорезался лёд.
Заведующий замялся, но выдержал паузу лишь секунду.
— Оскольчатый перелом лучевой и локтевой костей правого предплечья. Разрыв сухожилий сгибателей. Множественные рваные раны спины и левого бедра. Правую руку мы зашили, но нужна реконструкция — сухожилия под микроскопом. Такого оборудования у нас нет. Мы планировали санавиацию завтра утром.
— Завтра утром у неё начнётся некроз тканей, — отрезал Виктор Андреевич. Он наконец переступил порог и подошёл к кровати. Посмотрел на Алису сверху вниз. — Санавиация уже здесь. Я прилетел на реанимационном борту. Готовьте операционную. Работаю сам.
Заведующий открыл рот, но осёкся под его взглядом и вышел.
Они остались вдвоём.
Виктор Андреевич сдёрнул с рук перчатки — резким, отработанным движением. Протянул руку и отогнул край простыни. Алиса почувствовала, как его пальцы касаются её правого предплечья — того самого, которое она не ощущала. Движения были быстрыми, профессиональными. Он ощупывал её руку, и на его лице не отражалось ничего.
— Ты чувствуешь это?
— Нет, — прошептала она.
— Ясно.
Он откинул простыню дальше. Осмотрел ногу — тугое месиво бинтов. Поморщился.
— Халтура. Швы наложены с натяжением. Будут келоидные рубцы. Ладно. С этим позже.
Он говорил не с ней — с собой. Алиса смотрела на него, и в мутном, отравленном болью сознании всплывали воспоминания. Этот человек на свадьбе — в дорогом костюме, с вежливой полуулыбкой, держащий бокал шампанского и глядящий на неё тем же цепким, изучающим взглядом. «Береги его, Алиса. Он у меня один». И она кивала, смеялась, обещала.
Теперь его сына не было. А он стоял над ней и ощупывал её переломанные кости с той же отстранённой деловитостью, с какой, наверное, осматривал доставленных с производства рабочих.
— Где болит сильнее всего?
— Везде, — выдохнула она. — Но рука... онемела.
— Это отёк, — бросил он. — Пережаты сосуды. Если не вскрыть в ближайшие часы — ампутация.
Слово упало, как камень в воду. Алиса не ответила — просто закрыла глаза. Ей было всё равно. Пусть отрезают. Пусть делают что угодно. Главное — там, за чертой сознания, её ждал Денис. И может, если повезёт, она уйдёт к нему.
— Открой глаза, — раздалось резко. — Ты не умрёшь. Я тебе не позволю.
Она подчинилась — не потому, что хотела, а потому что голос требовал подчинения без вариантов. Виктор Андреевич наклонился ниже. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её.
— Сейчас тебя повезут в операционную. Ты заснёшь. А когда проснёшься — твоя рука будет спасена. Ты поняла?
— Зачем? — прошептала она.
Что-то пробежало по его лицу — быстрое, неуловимое. Тень. Спазм. Он выпрямился.
— Потому что ты — последнее, что осталось от моего сына. И я не отдам это какой-то районной мясорубке. Это приказ, Алиса. Выполняй.
Он развернулся и вышел. В коридоре уже гремела каталка, кто-то кричал распоряжения, хлопали двери.
Алиса закрыла глаза и позволила рукам санитаров переложить её на каталку. Перед тем как наркозная маска опустилась на лицо, у неё мелькнула мысль: «Он даже не плакал. Он не проронил ни слезинки».
А потом был резкий запах, и мир погас.
Операция длилась восемь часов.
Виктор Андреевич работал стоя, без перерывов. Ассистенты менялись — сначала один, потом другой, — а он оставался на своём месте, склонившись над операционным полем в свете бестеневой лампы. Микроскоп давал сорокакратное увеличение. В этом масштабе разорванные сухожилия выглядели как обрывки канатов, и он аккуратно, стежок за стежком, сшивал их микрохирургической нитью тоньше человеческого волоса.
Титановая пластина легла на лучевую кость с ювелирной точностью. Винты он закручивал сам, отстранив ассистента, — не доверил никому. Пальцы, державшие отвёртку, были абсолютно спокойны.
Только однажды, когда операционная сестра промокала ему лоб от пота, он бросил отрывистое «Свет ярче» — и все поняли, что он не замечал ни времени, ни усталости.
Когда последний шов был наложен и на руку легла стерильная повязка, Виктор Андреевич отошёл от стола и стянул перчатки. Часы показывали начало пятого утра. Ассистенты расправляли затёкшие плечи. Он молча кивнул им и вышел в предоперационную.
Здесь, в одиночестве, прислонился спиной к кафельной стене и закрыл глаза. Грудь сдавило. Он не давал этому выхода — не умел, не привык, считал слабостью. Но руки, которые восемь часов держали скальпель и иглодержатель не дрогнув, теперь тряслись мелкой противной дрожью.
Он сжал кулаки. Не помогло.
Тогда он резко выдохнул, отлепился от стены и пошёл в ординаторскую. Через час должен был прийти послеоперационный отчёт.
***
Алиса пришла в себя в реанимации.
Первое, что она ощутила — рука. Правая рука болела, ныла, пульсировала, но она её чувствовала. Полностью. От плеча до кончиков пальцев. Боль была адской, но это была живая боль работающих нервов.
Она медленно, с трудом повернула голову.
У окна стоял Виктор Андреевич. Спиной к ней. Плечи опущены, голова чуть наклонена. Он сжимал пальцами переносицу — тот самый машинальный жест, который она уже видела у него когда-то, в прошлой жизни, когда он уставал после сложного дня в клинике.
Она хотела что-то сказать — сама не знала что. Но в этот момент его руки дрогнули. Он судорожно, глубоко вдохнул и выдохнул — звук был похож на сдавленный стон.
Алиса замерла.
Он не плакал. Но что-то в этом сгорбленном силуэте, в этих дрожащих пальцах, в этом надломленном дыхании было страшнее любых слёз. Она вдруг осознала: там, в операционной, он спасал не невестку. Он спасал свою единственную ниточку к погибшему сыну. И одновременно — отрезал эту ниточку, превращая её в нечто другое.
Она закрыла глаза, притворяясь спящей.
Шаги. Он подошёл к кровати и остановился. Долго стоял молча. А потом его голос прозвучал глухо, обращённый не то к ней, не то к самому себе:
— Рука цела. Ты будешь жить.
И вышел.
Алиса открыла глаза только когда дверь закрылась. В палате пахло антисептиком и чем-то ещё — едва уловимым запахом табака и мускуса. Его запахом.
Теперь её жизнь принадлежала ему. Полностью. Без остатка. И от этого понимания по спине пробежал холодок — совсем не похожий на страх.