Капитан М. – Мягкая сила (страница 2)

— Ешьте, Пётр Ильич. Я скоро вернусь.

Кабинет директрисы находился на втором этаже, в конце длинного коридора. Семён поднялся по широкой лестнице, прошёл мимо стенда с фотографиями сотрудников и постучал в дверь с табличкой «Директор».

— Войдите, — раздался усталый женский голос.

Марья Степановна, женщина лет пятидесяти, с седыми волосами, убранными в пучок, и в очках на цепочке, сидела за столом, заваленным бумагами. Она выглядела измученной. Под глазами — тёмные круги, плечи опущены, пальцы нервно теребят край скатерти.

— Садись, Семён, — сказала она, указывая на стул.

Семён сел. Стул под его весом жалобно скрипнул.

— Что случилось, Марья Степановна?

Директриса сняла очки и протёрла глаза. Потом посмотрела на Семёна долгим, тяжёлым взглядом.

— Семён, — начала она, и голос её дрогнул. — Ты знаешь, что происходит.

— Догадываюсь, — ответил он.

— Сегодня утром мне позвонили, — продолжила Марья Степановна. — Из компании «СтройИнвест». Они... они сделали официальное предложение. Они хотят выкупить здание. Под снос. На этом месте будет жилой комплекс.

Семён молчал. Он смотрел на директрису, и в его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодное, спокойное внимание.

— Я отказалась, — сказала Марья Степановна. — Я сказала, что мы не продаёмся. Что здесь живут люди. Что это их дом. Но они... они не отстанут. Они сказали, что приедут сегодня. Вечером. Поговорить. И что если я не соглашусь, то... то у нас будут проблемы.

— Какие проблемы? — ровно спросил Семён.

— Они не уточнили, — директриса всхлипнула. — Но я знаю таких людей, Семён. Они не остановятся. Они могут... они могут сделать что угодно. Поджечь, например. Или подослать кого-нибудь. Или просто вывезти стариков ночью и снести здание.

Семён медленно сжал кулаки. Его огромные руки, лежавшие на коленях, превратились в два булыжника. Но лицо осталось спокойным.

— Когда они приедут?

— В шесть вечера, — ответила Марья Степановна. — Семён, я не знаю, что делать. Полиция... полиция не поможет. У них всё схвачено. Может, нам стоит... стоит просто согласиться? Найти другое здание? Перевезти людей?

— Нет, — сказал Семён. — Не стоит.

— Но что мы можем сделать? — директриса посмотрела на него с отчаянием. — Ты... ты же понимаешь, что это не просто коллекторы. Это серьёзные люди. У них деньги, связи. Они могут...

— Марья Степановна, — перебил её Семён. — Вы не волнуйтесь. Я разберусь.

— Ты? — директриса посмотрела на него с сомнением. — Семён, я знаю, что ты сильный. Но это не ринг. Это реальная жизнь. Они могут тебя убить.

Семён улыбнулся. Улыбка была странной — спокойной и немного печальной.

— Меня уже пытались убить, Марья Степановна. И не раз. Я всё ещё здесь.

Он встал. Стул с облегчением скрипнул.

— Я пойду. Нужно покормить стариков.

— Семён, — окликнула его директриса. — Что ты собираешься делать?

Он обернулся. В дверях, освещённый тусклым светом коридорной лампы, он казался ещё больше, ещё могущественнее. Его тень упала на пол, как тень медведя.

— Я собираюсь защитить свой дом, — сказал он. — И людей, которые в нём живут.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Марья Степановна осталась сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. В её глазах был страх. Но где-то в глубине, под страхом, теплилась робкая надежда.

Семён спустился в столовую. Старики уже доедали кашу. Пётр Ильич, увидев его, помахал рукой.

— Семён! Иди сюда! Тут Люба говорит, что на обед будут котлеты!

Семён подошёл и сел рядом. Он смотрел на этих стариков — беспомощных, слабых, но таких родных. На Петра Ильича, который когда-то был грозой завода. На бабу Нюру, которая учила детей русскому языку и литературе. На Ивана Петровича, который ходил по морям и океанам. На Валентину Сергеевну, которая играла на рояле в консерватории. Все они были когда-то молодыми, сильными, полными жизни. А теперь они были здесь, в этом доме, который кто-то хотел отнять.

— Что-то ты задумчивый, Семён, — заметил Иван Петрович. — Случилось что?

— Нет, — ответил Семён. — Всё хорошо. Просто... просто думаю о том, как много вы все сделали в жизни.

— А, — махнул рукой старик. — Что толку вспоминать? Прошлое — оно как вода. Утекла и всё.

— Не скажите, — возразил Семён. — Прошлое — это фундамент. Без него не было бы настоящего.

Он помолчал, а потом добавил, тихо, почти про себя:

— И будущего.

После завтрака Семён помог старикам разойтись по палатам. Он делал всё как обычно: убирал посуду, протирал столы, разносил лекарства. Но в его движениях появилась какая-то новая, сосредоточенная чёткость. Он словно готовился к чему-то. К чему-то, что должно было произойти.

В коридоре он столкнулся с Любой.

— Семён, — сказала она тихо. — Ты слышал? Про коллекторов?

— Слышал.

— Что делать будем?

— Ничего, — ответил он. — Работать как обычно. И не волноваться.

— Как не волноваться? — всплеснула руками Люба. — Они же приедут! Они могут...

— Люба, — Семён положил свою огромную ладонь ей на плечо. — Я обещаю. Никто не пострадает. Ни один человек. Ты мне веришь?

Она посмотрела в его глаза. Спокойные, тёмные, глубокие. И вдруг поняла, что верит. Верит этому огромному человеку с перебитым носом и добрым сердцем. Верит больше, чем кому-либо в своей жизни.

— Верю, — сказала она.

— Тогда иди работай. И ни о чём не думай.

Он убрал руку и пошёл дальше по коридору. Люба смотрела ему вслед. Потом покачала головой и вернулась на пост.

Семён зашёл в кладовую. Это было небольшое помещение, заставленное швабрами, вёдрами, моющими средствами. В углу стояли кислородные баллоны — тяжёлые, стальные, с вентилями. Семён посмотрел на них. В его голове, как вспышка, промелькнули картины прошлого: ринг, соперники, удары, броски, захваты. Всё то, что он так старательно забывал. И всё то, что теперь могло пригодиться.

Он провёл рукой по холодной поверхности баллона. Потом взял швабру, взвесил её в руке. Палка была лёгкой, неудобной. Не то что бейсбольная бита или лом. Но и она могла сгодиться.

— Прости меня, Господи, — прошептал Семён. — Я не хочу этого. Но я не могу иначе.

Он поставил швабру на место и вышел из кладовой. Время шло. До шести вечера оставалось ещё несколько часов. Семён знал, что эти часы нужно использовать с умом.

Он обошёл весь пансионат. Проверил каждую дверь, каждое окно. Заглянул в каждую палату. Он смотрел на стариков и мысленно составлял план. В его голове, как на шахматной доске, выстраивались фигуры: каталки, баллоны, шприцы, бигуди, стулья, столы. Всё то, что могло стать оружием. Всё то, что могло защитить.

В комнате Валентины Сергеевны он задержался дольше обычного. Женщина лежала неподвижно, глядя в потолок. Семён сел рядом и взял её за руку.

— Валентина Сергеевна, — сказал он тихо. — Сегодня вечером к нам приедут плохие люди. Они хотят нас выгнать. Но я не позволю. Слышите? Я не позволю.

Женщина моргнула. Её пальцы слабо сжали его руку.

— Я знаю, что вы меня понимаете, — продолжил Семён. — Вы всегда всё понимаете. Вы же музыкант. А музыканты чувствуют больше, чем другие.

Он помолчал.

— Я хочу вам кое-что сказать. Когда-то я был бойцом. Я умел драться. Очень хорошо умел. Но потом я убил человека. На ринге. По правилам. Но всё равно убил. И я поклялся, что больше никогда не буду драться. Что буду только лечить. Только помогать.

Он посмотрел на её лицо. Глаза Валентины Сергеевны блестели от слёз.

— Но сегодня, — сказал Семён, — я, наверное, нарушу свою клятву. Потому что есть вещи важнее клятв. Есть люди, которых нужно защищать. И если для этого мне придётся снова стать тем, кем я был... что ж. Значит, так надо.

Он осторожно отпустил её руку и встал.