Канира – Первый Выбор (страница 45)

Пустота вокруг меня начала восстанавливать свой обычный серый покой. Разрывы в реальности затягивались, освобождённые души находили путь к своему окончательному покою. Но в том измерении, в Москве оставались люди, которые зависели от решений падшего.

Анна Петровна со своим фондом. Дмитрий Волков с его проблемами. Марина Кузнецова с её мечтами. Сотни других, чьи судьбы висели на нитях, протянутых хитрым демоном.

Я должен был вернуться. Не для того чтобы заменить Азазеля в его игре, а для того чтобы позволить людям найти собственные пути. Разорвать нити зависимости, не разрушив при этом их надежды.

Дождливая Москва встретила меня тем же серым светом, что и несколько часов назад. Но теперь я знал: в этом городе нет больше кукловода. Есть только люди с их выборами, мечтами и правом на ошибки.

И это было правильно. Я поднял руку и щёлкнул пальцами. Свет обвил этот город. Готово.

Завтра утром кабинет Петра Сергеевича Козлова останется пустым. Его заменит другой чиновник — обычный человек, со своими недостатками и предрассудками. Некоторые заявки он одобрит справедливо, другие отклонит по глупости или лени. Никогда больше не будет помнит маску падшего ангела.

Теперь каждое решение будет принято человеком, а не древним существом что игралась. И в этой несовершенной человечности была своя святость.

Маленький шар в глубине моей сущности слабо пульсировал — Азазель всё ещё надеялся на освобождение. Возможно, когда-нибудь я дам ему такую возможность.

Когда он научится различать помощь и контроль. Когда поймёт, что истинная любовь к смертным означает уважение к их праву быть несовершенными.

А пока что мир стал немного свободнее.

— Здравствуй Михаил. — Внезапно отвлекая меня от наблюдения Москвы, меня упоминал голос сзади. Я обернулся, с улыбкой уже зная кто это.

— Здравствуй Разрушение. — Я посмотрел на одного из семейство Вечных, того кто давно покинул свой пост и ушёл из мира бессмертных. Рыжеволосый, как и всегда, тот выглядел чуждо в американской рубашке и в джинсах посредине холодной Москвы.

— Поговорим? — Тот протянул мне руку.

— С удовольствием. — Я взял её в ответ и мы исчезли.

Глава 18

Мы появились на крыше одного из московских небоскрёбов — стеклянной башни, которая поднималась выше облаков. Отсюда город простирался до горизонта серым морем огней, прерываемым тёмными пятнами парков и рекой, что извивалась между районами как лента.

Разрушение подошёл к краю крыши и глубоко вдохнул морозный воздух. Его дыхание не превращалось в пар — он был слишком древен для таких мелочей, как человеческая физиология.

— Красивый город, — сказал он, не оборачиваясь. — Столько раз разрушался и восстанавливался. Наполеон, Гитлер, революции, пожары… А он всё стоит. Упрямый. Мне нравится.

— Ты не затем привёл меня сюда, чтобы любоваться видами, — ответил я, подходя к нему ближе. В воздухе вокруг Разрушения чувствовался тот особенный привкус, который появляется перед грозой. Энтропия в её чистейшем проявлении.

Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, что меня удивило — беспокойство. Разрушение, одна из самых древних сил в Творении, тот, кто видел гибель галактик с тем же спокойствием, с каким люди наблюдают закат, был встревожен.

— Она вышла, Михаил, — сказал он тихо. — Мать. Тьма. Первородная Пустота. Как ты это назовёшь.

Упоминание о Ней заставило меня напрячься. Память о нашей недавней встрече в Пандемониуме была ещё свежа — то противостояние, которое завершилось не битвой, а пониманием. Пониманием того, что Свет и Тьма, Отец и Мать были не врагами, а двумя сторонами одной сущности. Но почему это волновало Сокрушение?

— Я знаю, — ответил я. — Я встречался с Ней.

Разрушение резко обернулся, его глаза расширились от удивления.

— Встречался? И жив? — Он покачал головой. — Нет, конечно жив. Глупый вопрос. Но как…?

— Она не хотела уничтожать. Хотела понять, — я подошёл к парапету и посмотрел вниз на мерцающие огни. — Мы говорили. О природе связей, о том, что означает Творение для Неё и для Отца.

— Говорили, — повторил Разрушение, и в его голосе прозвучала нотка недоверия. — С Матерью Ночи. С Той, что существовала до всего. Говорили.

— А что в этом удивительного? — Я обернулся к нему подняв бровь, показывая свои эмоции. — Разве не было времени, когда ты говорил с Отцом? Когда все Вечные собирались в Чертогах Сна, чтобы обсуждать судьбы вселенных?

Он засмеялся, звук был похож на грохот обваливающихся зданий, его голос заставлял вибрировать воздух вокруг.

— Это было другое время, Михаил. До разделения. До того, как Присутствие создало Творение и заперло Её в темнице за пределами реальности.

Слово "заперло" заставило меня нахмуриться. В нём была та же нотка осуждения, которую я слышал от падших ангелов, когда они говорили о своём изгнании.

— Заперло? — переспросил я. — Или Отец защитил Творение от Её влияния?

— А есть разница? — Разрушение повернулся ко мне всем корпусом, и вокруг него закружились листья, поднятые невидимым ветром. — Результат одинаковый. Она была изолирована, лишена возможности участвовать в том, что создавали вы с Отцом.

В его словах была правда, которую я не хотел признавать. После встречи с Матерью в Пандемониуме я много размышлял об этом — о справедливости Её заточения, о том, не было ли это жестоко по отношению к Той, кто имела равные права на Творение.

— Она согласилась, — сказал я неуверенно. — В конце концов, Она согласилась войти в свою темницу.

— Согласилась? — Разрушение рассмеялся ещё громче. — Или была вынуждена? Скажи мне честно, Михаил: если бы у Неё был выбор, действительно свободный выбор, вернулась бы Она добровольно в заточение?

Я промолчал, потому что знал ответ. И он знал, что я его знаю.

Разрушение подошёл ближе, и от него повеяло запахом озона и раскалённого металла — ароматом городов, умирающих в пламени войн.

— Но сейчас не в этом дело, — продолжил он. — Дело в том, что Она снова свободна. И знаешь, что самое интересное?

— Что? — спросил я, хотя по его тону уже догадывался, что новость будет неприятной.

— Отец не собирается возвращать Её обратно.

Эти слова ударили меня сильнее, чем мог бы любой физический удар. Я почувствовал, как мир вокруг нас слегка накренился — моё потрясение отразилось на структуре реальности.

— Что ты сказал?

— Присутствие знал, что Она вышла, — Разрушение говорил спокойно, но я видел, как напряжены мускулы его лица. — Знает, и не предпринимает никаких действий. Более того, создаётся впечатление, что Он… ждёт. Чего-то ждёт. Разговаривает с ней. Рассказывает.

Я попытался связаться с Отцом, как делал это тысячелетиями. Протянул своё сознание к Серебряному Городу, к Трону, где восседало Присутствие Отца. Но вместо привычного тёплого отклика получил только тишину.

— Он не отвечает, — пробормотал я.

— Уже давно не отвечает, — кивнул Разрушение. — Ни мне, ни остальным Вечным, ни даже Люциферу, когда тот попытался связаться с Ним из своего клуба.

Люцифер. Мой брат, который бросил вызов Отцу и покинул Ад, чтобы править собственным клубом. Если даже он пытался связаться с Присутствием… значит, ситуация действительно серьёзная. Но я ведь разговаривал с Отцом…

— А это проблема? — спросил я, хотя сам уже чувствовал ответ в глубине души.

Разрушение посмотрел на меня так, словно я только что спросил, горячий ли огонь.

— Это проблема? — повторил он. — Михаил, Мать Ночи свободна впервые за миллиарды лет. Её сила больше не ограничена стенами тюрьмы. Она может изменить саму природу реальности одним желанием. А Отец, единственный, кто может её остановить, молчит.

Он сделал паузу, давая словам подействовать:

— И ты спрашиваешь, проблема ли это?

Я пытался переварить эту информацию. Свобода Матери сама по себе не была злом — наша встреча показала мне, что Она не стремится к разрушению ради разрушения. Но Её возвращение означало конец той эпохи, в которой мы жили. Конец монополии Света на формирование реальности.

— Может быть, — сказал медленно смотря на небо, — Отец считает, что пришло время для… изменений?

— Изменений? — Разрушение засмеялся, но смех был лишён веселья. — Михаил, ты же видел, что произошло, когда Она впервые попыталась вырваться из темницы. Весь Рай содрогнулся. Несколько измерений просто перестали существовать. И это было только от Её попытки.

Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовал исходящую от него силу — древнюю, неумолимую, способную превратить звёзды в пыль.

— Что будет, когда Она полностью восстановит силы? Когда решит пересоздать Творение по собственному образцу? Ты готов к миру, где правит Тьма вместо Света?

— Это не обязательно будет плохо, — возразил, хотя сам не был уверен в своих словах. — Мать и Отец — две стороны одного целого. Может быть, баланс действительно нужен Творению.

— Баланс? — Разрушение отошёл от меня, его фигура стала казаться менее чёткой, словно само понятие стабильности дрожало рядом с ним. — Михаил, ты идеалист. Всегда был. Но Мать Ночи не думает категориями баланса. Она думает категориями первородства.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была первой, — его голос стал тише, но от этого не менее напряжённым. — До Света, до Творения, до всего, что мы знаем. И у Неё есть право первородства на всю реальность. Если Она захочет вернуть всё к изначальному состоянию…