Камилла Рай – Запретное наслаждение (страница 2)

Путь домой стёрся в одно серое пятно. Автобус, мелькание тусклых светодиодных реклам, подъезд с запахом затхлости и чистящих средств, щелчок замка, звучавший как приговор. Алина сбросила сумку и мундир на стул. Душ не смыл ощущения, она всё ещё находилась в плену его глаз. Такого с ней ещё не было. Она не могла забыть загадочного пассажира. “Ярослав Громов” - произнесла она шёпотом, словно пробуя на вкус его имя.

Она легла в постель, уставившись в потолок, залитый оранжевым светом уличного фонаря. Тело было тяжёлым, отупевшим от усталости, но мозг, напротив, лихорадочно бодрствовал. Он крутил один и тот же кадр: её поза на корточках, его взгляд сверху вниз, густая, звонкая тишина между ними.

«Засыпай, - приказала она себе. - Просто засыпай».

Сон пришёл не сразу, а навалился яркой волной, смыв границы реальности.

Она не просто видела сон. Она ощущала его всеми фибрами души.

Все та же зона досмотра, но пустая, беззвучная, будто весь аэропорт вымер. Только монотонный гул вентиляции, превратившийся в ровное, гипнотическое биение. И он. Ярослав. Стоит всё в той же серой кофте, руки чуть отведены в стороны. Ждёт.

Алина подошла к нему. Движения были плавными, как в тягучем сиропе. На ней не было перчаток. Кожа пальцев ощущала прохладу воздуха. Она начала стандартно: спина, грудь, бока. Но в этом сне не было условностей. Её ладони не просто скользили по ткани - они помнили. Помнили каждый мускул, каждый изгиб под ней. И он не дышал глубже - он вздыхал, тихо, почти неслышно, когда её пальцы нашли упругие грудные мышцы под тонкой шерстью.

Она присела на корточки. И здесь сон сделал то, на что не осмелилось бы её дневное я: он остановил время. Не было необходимости торопиться, не было коллег, камер, пассажиров в очереди. Была только она, он, и плотное, сладкое напряжение, висящее между ними.

Она подняла глаза. Его лицо было в тени, но глаза горели тем же вопрошающим, тёмным пламенем. И тут, во сне, её страх и стыд испарились. Осталось только жгучее, всепоглощающее хочу.

Её руки, закончив формальный проход по ногам, не остановились. Левая ладонь плавно легла на внутреннюю поверхность его бедра, чуть выше колена. Правая поднялась выше. И мягко, почти невесомо, прижалась к тому самому запретному месту, которое она так тщательно, под предлогом проверки, обходила днём.

Через плотную ткань джинсов она почувствовала не просто намёк, а отчётливый, тёплый, живой отклик. Её собственное дыхание перехватило. Во сне это не было нарушением. Это было продолжение. Единственно верное продолжение.

Она не отводила взгляда. Уголки её губ дрогнули, сложившись в медленную, хищную улыбку. Улыбку, которой у неё не было в реальности - уверенную, властную, обещающую. Как кошка, прижавшая лапой мышку и знающая, что теперь может играть с ней сколько угодно. Она облизнула внезапно пересохшие губы, и этот простой жест во сне был наполнен такой сладостной, такой откровенной похотью, что по её спине пробежали судороги наслаждения.

Под её ладонью, сквозь ткань, пульсировала жизнь. Он рос, твердел, становился больше, горячее, теснясь в узком пространстве. Он уже не умещался, и это было её победой. Её магией. Она одним прикосновением, одним взглядом сделала это.

Её пальцы нашли пряжку ремня. Во сне щелчок раздался необычайно громко, эхом разносясь по пустому залу. Затем, звук молнии. Звук был неприличным, влажным, сокровенным. Она не отводила рук, не спешила. Она смотрела ему в глаза, пока освобождала его от ткани. И вот он предстал перед ней - не как часть процедуры, а как дар. Тёплый, тяжёлый, полный крови и желания.

В реальности она бы никогда так не сделала. Во сне она наклонилась.

Первым коснулся не язык, а щека. Она прижалась горячей кожей к его коже, почувствовала пульсацию, провела лицом по всей длине, вбирая его запах - уже не парфюма, а кожи, соли, чистого мужского возбуждения. Потом губы. Она не стала сразу принимать его в себя. Она целовала там, где кожа была тонкой, как шёлк, и отзывалась судорожным вздрагиванием на каждое прикосновение, прощупывая под губами твёрдые, набухшие вены.

Её дыхание стало частым, прерывистым. Она слышала его стоны - глухие, сдавленные, вырывающиеся из самого горла. Они были для неё музыкой. Превосходнее любых слов.

И вот, наконец, язык. Широкий, плоский, влажный удар от основания к кончику. Солоноватый вкус предэякулята смешался со вкусом её собственной жажды. Она взяла его в рот, не спеша, позволяя себе привыкнуть к размеру, к полноте, к абсолютной власти, которую это давало. Её мир сузился до этого темного, жаркого пространства между его ног, до ритма её движений - медленных, затем быстрых, затем снова медленных, чтобы продлить этот миг.

Её рука впилась в его бедро, оставляя полумесяцы от ногтей. Она сосала, облизывала, заглатывала, теряя счёт времени и пространству. Она была не офицером досмотра, а жрицей, исполняющей древний, запретный обряд, центром которого была эта плоть, этот стон, эта полная над ним власть.

Он кончил внезапно, с тихим, срывающимся криком. Горячая, густая волна заполнила её рот, хлынула на подбородок, капнула на синюю ткань её форменной юбки, оставив тёмные, неприличные пятна. Она не отстранилась. Приняла всё. Проглотила, чувствуя, как эта теплота разливается внутри, смешиваясь с её собственной, дикой, разрывающей её на части разрядкой, которая накатила на неё без единого прикосновения к её телу.

Она подняла к нему лицо. Запачканное, сияющее, торжествующее. И увидела в его глазах благодарность.

Алина проснулась, как будто вынырнув из теплой воды. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Простыня под ней была влажной, то ли от пота, то ли от чего-то ещё. Тело дрожало, низ живота дрожал от сладостной истомы.

Сон был ярче, реальней, осязаемей любого дневного воспоминания. Её мозг не просто фантазировал. Он выдал наружу всё то, что она подавляла.

Она понимала с кристальной, беспощадной ясностью. Это не была эротическая фантазия. Это был крик. Крик её одиночества, её извращённой голодности, её профессиональной деформации, дошедшей до точки кипения.

Она вышла из душа, завернулась в старый, любимый халат и села на краешек кровати, глядя в темноту. Она до сих пор чувствовала его вкус на своих губах.

«Я схожу с ума, - прошептала она в тишину квартиры. Я уже сошла».

И самое страшное было даже не в этом сне. Самое страшное было в том, что, отбросив ужас и стыд, в самой глубине, в тёмной, заповедной пещере её души, теплился крошечный, тлеющий уголёк. Уголёк, который шептал: «А ведь это было - божественно»

Работа, похожая на серый бесконечный тоннель без конца, начиналась ровно в восемь утра. Алина влилась в этот поток как несмазанная шестерёнка, с трудом, но беззвучно. Всё тело жило воспоминаниями того сна, той ночи, сделавшей её капельку счастливее.

Однообразные слова и движения, лица, крики, плач, уговоры. Одно и то же изо дня в день. «Электронику в лоток. Ремень, часы. Проходите. Руки в стороны.

Повернитесь». Она даже не думала о том, что делает. Все движения и слова уже давно происходили на автомате, бессмысленном и беспощадном. Она сканировала не пассажиров, а угрозы, она ощупывала не людей, а аномалии в силуэтах. Она была машиной. И это было единственным спасением - стать машиной, чтобы не сойти с ума от воспоминаний о сне.

Но иногда на её лице расцветала улыбка — настолько тёплая и солнечная, что казалось, будто она способна растопить самую хмурую мглу осеннего дня. В эти мгновения сердце наполнялось невесомой, сладкой музыкой, и все мысли растворялись в одной-единственной, самой главной.

Забыть его было невозможно. Каждая деталь, каждый взгляд, каждый миг рядом с ним жили в её памяти, как бесценные сокровища, к которым она возвращалась снова и снова. Он был не просто воспоминанием. Он был её тихой, личной весной, пробивающейся сквозь толщу обыденности.

Поток был плотный, утренний, нервный. Бизнесмены тыкали в телефоны, семьи судорожно собирали рассыпавшиеся по ленте вещи, кто-то вечно опаздывал. Сквозь этот шум и суету она пропускала одного за другим, её взгляд был пустым, направленным куда-то в точку за спиной очередного пассажира.

И тут система дала сбой.

Букет ярко-алых роз появился перед её лицом, введя её в ступор. Не просто в поле зрения - прямо перед глазами, перекрывая обзор. Алые, бархатные, с каплями росы на лепестках, в зелёной бумаге. Они пахли. Пахли так приятно, так жизненно, что этот аромат физически ударил в нос, перебивая запах пластика, пота и антисептика.

Нет, пассажиры с цветами часто проходили на посадку. Мимолётные мысли проскочили в заторможенном сознании: «Встречать будут. Или провожают. Романтик. Не влезет в ручную кладь». Но в первый раз букет не просто проносили мимо. Его удерживали перед ней. И его дополняли слова, тихие, но чёткие, пробивающиеся сквозь гул зала: «Это вам»

Голос был знакомым. Тот самый, чуть хрипловатый, тихий. Сердце на мгновение не просто замерло - оно, казалось, разорвалось на тысячи осколков, которые больно впились ей в грудь изнутри. Время споткнулось, зациклилось. Она медленно, преодолевая сопротивление воздуха, как в том самом сне, подняла взгляд от роз.

Ярослав.

Он стоял по другую сторону стола с лотками. В другой одежде - тёмная куртка, чёрные джинсы. Лицо было серьёзным, почти напряжённым. В его глазах не было насмешки. Была - настойчивость.