Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 75)

Все, что я думала о себе и своей семье, оказалось ложью. Мне пришлось начать переосмысливать свое существование, и я не знаю, когда этот процесс закончится. Одно я решила точно: мне необходимо узнать, что случилось в ту зиму, когда мои мать и сестра сбежали из приюта.

Я хочу понять.

И принять решение. Рассказать Манфреду всю правду или нет? Разрушить единственную семью, которая у меня есть, и восстановить справедливость или всю жизнь хранить эту страшную тайну?

Я думаю о маме – я не говорила с ней со дня смерти Маргареты, хотя она каждый день пыталась со мной связаться.

Я пыталась заставить себя позвонить ей, но не смогла.

Пыталась убедить себя в том, что она заботилась обо мне, растила меня как свою родную дочь, боготворила меня, хотя я была в их семейном гнезде кукушонком.

Я пыталась заставить себя поверить, что Маргарета убедила их с папой удочерить меня, поверить, что мама и правда понятия не имела, что Магнус держит мою биологическую мать в заточении в подвале.

Что она только хотела помочь.

Я правда пыталась.

Но у меня не получается.

Все, что я чувствую, – это отчаяние и ненависть, такие сильные, что мне становится страшно. Стоит мне подумать о матери, как я вспоминаю окровавленную женщину без лица в снегу у захоронения – женщину, у которой отняли и детей, и жизнь.

Мне бы хотелось иметь кого-то, с кем можно было бы поделиться моим горем, но это невозможно. Все мои близкие или умерли, или заражены немыслимым злом, пропитавшим собой Урмберг.

К Максу я вернуться не могу. А об Андреасе я сейчас думать не в состоянии.

– Прошу тебя! – повторяю я.

Манфред потирает виски ручищами и медленно качает головой.

– Я не могу. Не могу раскрывать тайну следствия, а тебя от расследования отстранили. Мне жаль, я представляю, как тебе сейчас тяжело, но я правда не могу ничего поделать.

Манфред умолкает, прокашливается и продолжает уже более мягким тоном:

– Малин, я знаю, что со мной нелегко работать. Все говорят, что я слишком требователен и скуп на похвалу. И тому подобное. Знаю, это будет слабым утешением, но я хочу сказать, что считаю тебя чертовски хорошим полицейским. И буду рад работать с тобой в будущем.

Я нагибаюсь вперед и повторяю:

– Мне нужно знать.

Манфред со вздохом закатывает глаза.

На полу рядом стоят большой чемодан и портфель.

Видимо, он собирается домой, в Стокгольм, – к жене и маленькой дочери, у которой уже не так часто воспаляются уши. К обычной жизни, которая далека от мрачных тайн Урмберга.

– Пожалуйста! – мой шепот едва слышен из-за шума обогревателя.

Манфред бьет себя руками по коленям.

– Черт!

И потом:

– Знаешь, что мне будет, если кто-нибудь пронюхает?

Я не отвечаю.

Он стучит по клавишам, поворачивает экран ко мне и встречается со мной взглядом. Качает головой и пододвигает ноутбук ближе.

– Мне нужно кое-что сделать. Это займет полчаса. Поняла, что я сказал? Полчаса.

Я тупо киваю.

Он поднимается, поправляет сшитый по фигуре костюм, приглаживает рыжие волосы и выходит из комнаты, не глядя на меня.

Дрожащими руками я придвигаю ноутбук ближе. На видео на экране я вижу Магнуса. Напротив него сидит Сванте, скрестив руки и выгнувшись вперед, отчего борода почти лежит на груди. С потолка свисает микрофон на проводе.

Это видео из кабинета для допросов здесь, в отделении полиции.

Я запускаю видео, и Сванте с Магнусом просыпаются к жизни.

– Где вы впервые увидели Азру и Нермину Малкоц? – спрашивает Сванте.

Магнус раскачивается взад-вперед на стуле.

– В приюте для беженцев. Мы были там с мамой.

– Что вы там делали?

Магнус поднимает глаза к потолку.

– Мама хотела поговорить с директором об уборке снега. Хотела, чтобы директор подписался под прошением. И тогда мы разговорились с Ассой.

– Вы имеете в виду Азру?

– Я называл ее Асса.

– Но у нее было имя. И это имя было Азра, не Асса.

Магнус молчит, опустив взгляд. Потом пожимает плечами.

– Что произошло потом? – спрашивает Сванте.

Магнус выпрямляет спину.

– Мы… мы несколько раз встречались с Ассой. Она рассказала, что, скорее всего, им с Нерминой не позволят остаться в Швеции. Я сказал, что они могут жить в моем подвале.

– А что твоя мама на это сказала?

Магнус капризно выпячивает губы. Все в нем – поза, жесты, манера говорить – напоминает большого ребенка.

– Мама жутко разозлилась.

– Почему?

– Потому что. Сказала, что у нас и других забот хватает. Что нам не нужны иммигранты в подвале. Что нельзя держать иммигрантов в подвале только потому, что у тебя есть подвал. Так она сказала.

– И что вы тогда сделали?

Магнус втягивает нижнюю губу. Выглядит так, словно он ее кусает.

– Сказал, что перееду. В Катринехольм. Как Лиль-Леффе.

Сванте кивает, делает пометки, снова поднимает глаза на Магнуса.

– И что на это сказала мама?

Магнус отводит взгляд в сторону, смотрит на стену. Жилы на шее напряжены, одна подергивается, на щеках горят красные пятна.

– Что я не могу так с ней поступить. Она всегда так говорила, когда я хотел уехать. Всегда жутко злилась.

Сванте записывает что-то в блокнот и смотрит на Магнуса.

– А вы что сказали?

Магнус ерзает на стуле.

– Что на этот раз я уеду. По правде.